?

Log in

No account? Create an account
Отрывок из романа "Фантазии об утраченном..."
gelespa
КНИГА ДЕВЯТАЯ

«Вот что значит умело выбирать для себя те сокровища, которые невозможно похитить, и укрывать их в таком тайнике, куда никто не может проникнуть; так что выдать его можем только мы сами...»
Мишель Монтень,
«Опыты», гл. 39

***
– Ты единственная, кто ближе всех. Ты правда мой дух... Но у меня совсем нет времени, нет ни на вдох, ни на шаг... Нет того привычного, которое так обласкивает спящих и молящихся во сне... В снах. Я думал, что замерзну в ледяной норе, я думал, что сгорю в жерле вулкана, или не стерплю самых сильных ядов, или растворюсь, как соляная кукла, в приливах незнакомого Океана, но я только сбрасывал и сбрасывал милые оболочки... Кто-то, слышишь, кто-то всегда верно и заботливо снимал меня с Берегов. Я сходил с ума от мысли понять это... Я успевал любить это непонятное, заражаться им, как доктор, делающий себе прививки вирусов... Я исполнял обряды, сущности которых уводили меня к страшным глубинам. Просветления подстерегали меня так же коварно и дико, как и ужасы, а щедрые заклинания едва успевали залечивать раны от молитв, и наоборот... Все менялось. Я жил отражениями, и они жили мной. Мы питались друг другом. Это – дуэль с Памятью, я знаю, это Война, которую начинает всегда только один человек против одного! У тебя тысячи секундантов, тысячи лет отсчетов шагов, тысячи лет на прицел и еще тысяча, чтобы пожалеть обо всем или ни о чем... Даже о той траве с кузнечиками, на которой стоишь, которую тебе подстелили в летнее радужное утро... Да, это красивая Война. Что же еще сказать о ней, если ты и твой противник бессмертны?! Просто тот, кто позволяет нам такие игры, безумно, слышишь, безумно любит нас... У него нет и никогда не будет Времени потерять нас или, хуже того, – заболеть забвением, отречься! У меня теперь так же нет такого Времени. Ни у кого нет надежды выиграть эту Войну. Это древние правила, ты еще не знаешь о них. Но я расскажу, я тебе все расскажу... ты чем-то смущена? Просто я вдруг только заметил...
Read more...Collapse )

ФРАГМЕНТ РОМАНА "ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ"
gelespa
КНИГА ВОСЬМАЯ

1. «...Вот мир прекрасноперых птиц, что змей пожирают.
Неутомимы они в продвижении, в переносе груза...
5. ...Приобщены они счастью, все носят счастливый знак шриватса,
все они блага желают, все обладают силой...
8. ...Как божество они почитают Вишну, для них он наивысший,
в их сердцах всегда Вишну, Вишну – их путь неизменный.
9. Златоглавый, Пожиратель Змей, Яростный Клюв,
Ужасный, Широкоокий, Серга, Ветер, Пламя.
10. Победитель Праха, Алмазный Устой, Малыш, Потомок Винаты,
Вихреподобный, Немигающий, Быстроокий.
11. Три Дара, Семь Даров, Вальмики, Пожарный,
Остров Дайтьев, Островной Океан, Лотосознаменный.
12. Прекраснолицый, Пестрознаменный, Безупречный, Читраварха,
Сердце Тучи, Лилейный, Деятель, Ползучий, Пожиратель Сомы.
13. Носитель Груза, Голубь, Читрантака, Солнцеглазый,
Закон Вишну, Юный, Парибу, Гари.
14. Прекрасноголосый, Златоцвет, Медвяный,
Малайя, Маришвара, Творец Дня, Творец Ночи.
15. Вот для примера из рода Гаруды
отменные, славные, всехвальные долговечные птицы...»
Санатсуджатапарван, У (Книга усилий сохранить мир).
Глава 100, шлоки 1, 5, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15

***
– Скажи, Гнездовик, почему из двух Рожденных один всегда ранопроснувшийся, а другого будишь ты сам?
– Этой истории нет конца, Каршиптар.
– Что значит «нет конца», ты не ответил.
– Даже если тебе покажется, что я не ответил, ей все равно не будет конца, видишь ли... Но даже если мне покажется, что я ответил, это не будет означать, что она закончилась.
– Ты чересчур мудрен, Гнездовик, скажи лучше, что не знаешь.
Они долго молчат.
– Иногда я думаю, что не знаю, – говорит наконец Гнездовик, – или вот пока так же плыву на мелком воздухе, думаю, что забываю, почему иногда обязательно приходится стучаться в Двери Рожденных... А знаешь, почему?
– Даже не догадываюсь, – отвечает Каршиптар.
– Потому что те, кого я бужу, на самом деле не спят.
Каршиптар смеется. Он не верит.
– Что же тогда они делают, по-твоему?!
Гнездовик с невозмутимостью и удовольствием переворачивается на спину, сохраняя равномерность движения и дыхания.
– Видишь ли... – начинает он с шутливым глубокомыслием, – по-моему, самое загадочное состоит в том, что они – ждут тебя.
Read more...Collapse )

ФРАГМЕНТ РОМАНА "ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ"
gelespa
КНИГА СЕДЬМАЯ
1. Вот город по имени Бхогавати, Васуки его охраняет.
Похож он на город владыки богов, прекрасный Амаравати...
4. Здесь, красуясь различными ядами, разнообразные видом,
Живут бесстрашные змии, сыны Сурасайи.
5. На груди с драгоценной свастикой в круге, на кружки отшельника похожие видом.
Их тысячи счетом, могучих, по природе ужасных.
6. Многотысячный, многомиллионный, стомиллионный
Род нагов един, кто из них лучший, слушай!..
9. Васуки, Такшака, Рак-Каркотака, Дхананджая,
Прекрасный, Нахуша, Сколь-Сильный, Хищник.
10. Упряжный, Сокровище-Змий, Неполный, Летучий,
Признак, Лист дуба, Кукура, Кукуна.
11. Предок, Восторг, Кувшин и Кружка,
Кайласака, Желтый Змий, Айравата, Дадхимукха, Ракушка, Звук и Отзвук.
12. Достигнутый, Дупляной, Пламя, Грозный,
Перепел, Соловей, Белый Лотос, Душистый Венок,
Два Лотоса, Голубой Лотос, Молот.
13. Витязь, Горшок, Скрученный и Раскрученный,
Пундара, Бильвапатра, Пожиратель Мышей, Чиришака.
14. Дилипа, Ракушкоглавый, Звезда, Необорный,
Дхритираштра-каурава, Кухара, Крошка.
15. Незапыленный, Носитель, Богатый, Главный, Победа,
Слепой и Глухой, Вишунда, Безвкусный, Превкусный.
16. Кроме этих, есть много других, слывущих сынами Кашьяпы;
Взгляни, Матали, нет ли здесь жениха тебе по вкусу!
Махабхарата. Санатсуджатапарван.
Удйога парван (Книга усилий сохранить мир)
глава 102, шлоки 1, 4, 5, 6, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16

***
– Я вообще не вижу смысла об этом спорить, – Неспящий Змей разражается устрашающей вековечной зевотой. – Ты, Воротник Радуги, разве не помнишь, как мы вместе разыскивали твоего любимчика Силка-Удава, когда тот сгоряча перестарался, умащиваясь ворованными бальзамическими пряностями?.. А пряности эти, разумеется, предназначались самим Зодчим в качестве притирки для ритуального соития... Ах, ты смеешься теперь... А тогда? Тогда ты чуть не свел меня с ума своим беспокойством! Еще бы, ведь Силок-Удав с тех пор вообразил себя каким-то безумно-совершенным фаллическим божеством, способным оплодотворить вселенную!.. Да, это смешно еще и потому, что до конца избавить Силка-Удава от навязчивой идеи никому не удавалось. Нет, дорогой Воротник Радуги, нельзя использовать то, что тебе не предназначено. Вы, мужи-змеи, постоянно этим грешите...
Read more...Collapse )

ФРАГМЕНТ РОМАНА "ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ"
gelespa
КНИГА ШЕСТАЯ

«В деянии скрыто начало пути,
трудно людям его увидеть.
Достигнуто недеяние теперь,
все начала отныне познаны.
Смотри на недеяние все же ты
как на первейшую тайну.
Как же познать, что деянье
составляет его основу?»
Чжан Бо-дуань
«Главы о прозрении истины»,
часть 11, стих 58 (42)


Read more...Collapse )

"Ангелы времени"
gelespa
Продолжаю продавать свой последний роман. Теперь он существует в виде электронной книги, но доступен пока только пользователям айфонов. Его можно скачать с читалкой КС Folio по этой ссылке: https://itunes.apple.com/ru/app/kc-folio-citalka-s...vnym/id895549206?l=en&mt=8
Для ознакомления: развёрнутая аннотация и синопсис выложены на сайте Клуба фантастов Крыма:
http://fantclubcrimea.info/gaev-angels.html
Приятного прочтения и вящей заинтересованности :-)
обложка-Ангелы интернет (700x544, 152Kb)

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru


ФРАГМЕНТ РОМАНА "ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ"
gelespa
КНИГА ПЯТАЯ

«Поведай, откуда
Пришел ты сегодня ко мне
Тропой сновидений,
Хотя на тропинке в горах
Сугробами путь прегражден»
Рекан

***
– Солтаро, чей рог трубит так зычно и далеко? Уж не ищет ли он желающего померяться с ним высотой голоса? Дай-ка мне мою раковину...
– Не торопись, Азарика, это всего лишь ветер поет в расселинах Сонного грота.
– Да нет же, Солтаро... Звук ясный и крепкий. И в нем я слышу дыхание умельца. Кто бы это мог быть?
– Кто бы он ни был, но охотник нарушает правила: ночью нельзя будить Эхо. Чего доброго, Его Великозвучие проснется, и тогда – берегись все!
– Да неужто? Чем же мы можем досадить Его Великозвучию?
– Почем знать, почем знать... А только ты, учитель, все же видел тех, которые прежде слыли Находящими След... Ведь они считались одними из немногих, кто тратил на это занятие только всю свою жизнь и не прикасался к чужим. Но еще говорят, однажды они так рассердили Эхо, что оно запутало все их приметы. С тех пор эти Находящие След стали посмешищем всего ордена. И тот, так долго овеянный славой, распался, как творог на решете... Среди вас нет больше Находящих След, не так ли?
– Ты думаешь, Солтаро, что Летописи Охоты будут рассказывать тебе об этом преходящем прошлом только истины? И ты думаешь, что всякий из нас поостережется преувеличивать свои заслуги или же приуменьшать чужие?.. Никакое, даже самое великое Эхо не может лишить человека его выбора. Находящие След просто разучились выбирать между тем, чего никогда не знали, и тем, чего никогда не узнают... Их уделом стал замкнутый круг, кольцо, которое, казалось, стоит всего лишь разомкнуть или разбить... Правда, для этого нужна сила... они ее потеряли, как только убедили себя, что След узнаваем, что его можно запоминать, как вкус каждодневной пищи. Они не жертвовали, они только трусливо платили. Но долги оказались серьезней... Так где же моя раковина?
– Как всегда, у твоего изголовья.
– Вот и славно, Солтаро. Конечно, я дождусь утра, когда Его Великозвучие будет повсюду. А тогда меня не удержать даже твоим опасениям!
– Не могу тебя не одобрить, Азарика. Твое благоразумие лучше всего спорит только с мудрой неторопливостью – я рад за обоих!
– Вот и зря. Ни тому, ни другому не хватит ни одной дороги, ни одного воздуха.
– Что это значит? Неужели ты собираешься задержать дыхание?
– А тебя это смущает, мой примерный Солтаро? Или ты хочешь сказать, что так еще не поступал никто из благоразумных?
– Почем знать, почем знать... Но ведь это ты, Азарика, несешь свое оружие и свою судьбу. И охотник из нас – ты, а не я. Но если ты говоришь о выборе как о своей сверхплате...
– И что же тогда?
– ...Выкупи меня у самого себя!
– Ты свободен.
– Не понимаю. Что ты сказал?
– Ты свободен, Солтаро. Я больше не учитель тебе.
– Не понимаю...
– Я буду охотиться один. Ты можешь быть рядом или уходить. Ты свободен.
– Ты не шутишь? Нет, ты не шутишь... Но зачем, зачем ты так легко соглашаешься на мою болтовню?
– Я отвечу тебе, Солтаро. У меня есть желание...
– Какое?
– Чтобы ты разбудил меня на рассвете, когда придет пора трубить в раковину. Разбуди – и принадлежи себе... Возьми, как полагается, одну треть моего оружия, освяти его и клади у своего изголовья...
– Значит, ты решил пойти без меня, Азарика? Почему, почему ты так решил?
– У меня есть надежда.
– Какая?
– Когда-нибудь вернуть себе другого Солтаро.
– Кто же он?
– Охотник.
– Как его имя? Скажи?
– Я...
Переходные Миры.
Четыре жизни назад,
или Седьмое воплощение со времен Брамы.

***
Зодчий Дух Белого Холста был зол. Или справедлив. Определенно... Впрочем, никаких умственных, моральных или душевных ухищрений в виде клятв, обетов или молитв он не принимал. И это его неприятие длилось уже одиннадцатый день.
Обойдя снежный бархан с подветренной стороны, я остановился и выпрягся из саней. Можно надеяться, что тихая заводь обещана мне хотя бы в виде первых дыханий сумерек. Но не погода волновала меня теперь. Меня волновало то единственное, ради чего пустился я в столь затяжной переход: не покажется ли за ближней далью равнины пусть даже обманчивый намек на ее край, точнее, край знаменитого Бегущего Оазиса – единственной незамерзающей прорехи на теле Холста, места, о котором говорили как о тысячелетнем Гнездовье Желанного.
Желанного я знал всегда. Но так нельзя знать то, что ты никогда не видел, ибо Желанный свел с ума не одно поколение охотников. Так можно только исповедовать... Но и в этом я не уверен. До сих пор мне кажется, что «знать» означает лишь «прикасаться». Не вкушать нечто с присущим тебе голодом, с присущей жаждой, с присущей исповедью... Хотя все эти вещи представляются тебе и важными и настоящими... Но на самом деле исповедь о Желанном для охотника далека даже от начала, не то что от прочтения... Поэтому мне нравится слово «прикасаться». И поэтому я пишу исповедь моих прикосновений к Желанному. Тогда как другие, быть может, пишут исповедь обладания, но я, слава Богу, нечасто встречал таких. За редким исключением, эти люди вызывали лишь жалость.
...Бывали случаи, когда встречались мне небывалые летописцы. Достоверность их прикосновений (будь они трижды иллюзорными!) поражала меня до глубины души. То были охотники-монахи, посетившие, исходившие десятки различных миров. Не привязанные ни к чему, свободные от обязательств, эти схимники давно ушли, казалось, в самые абстрактные сферы Охоты. Годами не прикасались они ни к какому оружию: ни к темному, ни к светлому, ни к легкому, ни к мощному. Не поучали юнцов, не собирали трофеев... Но их уверенно продолжали называть охотниками. И они не противились. Кого же, воистину, держали мы в их лице? Этот ставший легендарным вопрос не имел всеми признанного ответа... Одно из предположений состояло в том, что рано или поздно, дойдя до определенной ясности своих представлений о Желанном, ты перестанешь задавать этот вопрос.
Последние годы я ощущаю все нарастающую близость отсутствия необходимости разбираться в том, что же мы, охотники, на самом деле ищем. Это не тупик, скорее, длительная молитва-действие. Здесь, на Белом Холсте, где пестрым краскам не удержаться, где счищают их снежным песком колючие ветры, где в густых водоворотах света можно плутать, как в лабиринтах, подолгу не находя выхода... Здесь, где чувство опасности не мгновенно, а как бы длительно и даже мелодично... и гул огня напоминает отрешенное нашептывание каких-то сводящих с ума признаний... и вся эта многомерная оборачиваемость пустоты и чувственности то истребляет тебя до мыслящего воздуха, то бронирует толщами звонкой внутренней неподвижности... Здесь вопрос о «кто» только кажется, что пронзает, так или иначе становясь предательским вздрагиванием не всегда согретой твоей оболочки... Но вот ты посылаешь свою оболочку к черту и приговариваешь ее добывать «пропитание смысла» от источников, которыми она, как всякая жалобщица, прежде пренебрегала... И что же? Ты больше не голоден, ты больше не умираешь от глотков обжигающей мертвенности вокруг тебя. Но – не спеши торжествовать, ибо торжеством могут быть обозначены начала новых сожалений.
Бирюзовато-белый снег поскрипывал у меня под ногами, но не сминался в лунках следов, а словно бы зарастал... Давно привыкшему к этой странности природы Холста, мне все же предлагалось воспринимать ее как подтверждение того, что я здесь – существо чужое, постоянно отторгаемое, меня не ждали и не хотят «запоминать» никаким образом.
Увы или к счастью – Холст знал, как себя вести в подобных случаях. Он не доверял никакому вторженцу – ни «плохому», ни «хорошему». Холст доверял только Желанному, пряча его за семью печатями.
Все семь моих печатей пока еще были со мной. И все же они, я надеялся, не были наглухо заперты этим безбрежно-ледяным миром, напротив, они причувствовались, прикасаясь к нему.
Остается добавить, что Белый Холст был восемнадцатым миром моей Охоты. Три последних мы прошли с Солтаро. И самое удивительное, я почти наверняка был уверен в том, что мой ученик ненавидит Желанного... И конечно, я не всякий раз мог без изумления видеть, как притом, ревностно оберегая, соблюдал он все обряды и правила нашего искусства. Два года назад я отпустил его с посвящением на Смоляном Лугу.
Пройдет ли Солтаро свою дорогу охотника в ключе, по которому я узнаю немногих? Кто знает... Но мне бы этого искренне хотелось. Что же до ненависти, то я считал это чувство столь же сильным, сколь и губительным для охотника. И я, признаться, испытывал горечь от того, что так и не успел перестроить душу Солтаро. Но, возможно, ненависть моего ученика являла собой такую же чистейшую абстракцию, как и мое спокойствие. Ведь никаких страданий, кроме долгого, быть может – вечного, ожидания Желанный не мог причинить никому. Но вдруг я ошибаюсь, и нет на свете больших страданий, кроме долгого, быть может – вечного, ожидания?..
Моя ошибка, по-видимому, состояла в другом: я так и не сумел объяснить Солтаро, что ненависть тоже не может пережить вечность. Я не сказал ему этого на Смоляном Лугу... Выходит, я все еще не сказал этого и себе. А имея такой давний двойной долг, мне вряд ли достичь подножий смирения... Но Бог свидетель всем нам: мне хватит моего долгого, быть может – вечного, ожидания. Чтобы больше не ошибаться.
Дух Белого Холста был зол. Или справедлив... Тогда, в знак своего почтения, плененный его снежно-бирюзовыми дюнами, его ветрами, его светом и девственным недоверием ко всему, плененный радостью моих прикосновений, я опустился на одно колено и на пурпурной раковине пропел долгий и мощный зов к Желанному. Солнце уже плескалось на лазурном темени зенита. Силы мои умножились. Я знал, что, поднявшись на гребень самой высокой дюны, увижу оттаявший край Бегущего. Он сам двигался мне навстречу...

***
Ночью я слушал звуки Бегущего Оазиса. Никогда не встречал я более странного и сильного места среди Миров Охоты. Уже десятки веков подряд дрейфует по телу Белого Холста эта то ли долина, то ли проталина. Перемещаясь, она, как заколдованная, не меняет ни своих размеров, ни формы – идеального овала... Но все, что населяет ее, меняется с промежутками в считанные дни. Оазис действительно бежит или плывет – как лодочка – по землям и морям заледенелой пустыни. И подобно чаше, что идет по рукам на пиру, – вновь и вновь обнажается его дно. Пока один из краев его заносит снегом, с противоположного края стекают ручьи и оттаявшие деревья распускают листву за одну ночь... В центре Оазиса тем временем уже буйствуют краски лета. Но вот центр смещается в сторону нового таянья... И лето прежнего центра убегает к осени и зиме... А к осени и зиме я могу прикоснуться за один переход...
Чья же горячая ладонь так старательно и неутомимо скользит по поверхности Холста? Чье дыхание так неутомимо, так старательно пытается разогреть этот холодный забеленный мир, если это не проявленный плод воображения кого-то из смиренных охотников?!
...Я знал несколько таких легенд, часть которых даже и не могла называться легендами, а скорее – смутными обрывками видений.
Как и почему приходили эти видения – опускались ли свыше или же, напротив, свидетельствовали о постигшем их проводника безумии? Временами мне хотелось называть их раскопками собственной памяти... Но их проводником был не я, а мой самый тонкий, самый скрытый двойник. И конечно, ему вовсе не хотелось делиться своей добычей. Правда, он как бы заранее предвидел и прощал мне досадное право законного владельца... Раскопки длились, и я с удивлением овладевал той данью, что отпускалась мне как доля нашей общей реальности. Пусть хоть и прошлой. Столь странные несоответствия продолжали озадачивать меня...
Я родился и воспитывался среди охотников, что так же отличались друг от друга, как огонь от воды, а воздух от земли. Были среди них и добытчики, и мечтатели, и благодушные, и злодеи. Я же не испытывал потребности относиться ни к тем, ни к другим – выбирал стихию, которую и сам затруднялся определить. Размытые грани этой стихии вдохновляли меня. И там, где, по слухам, удержаться было проще простого, – я проваливался. А там, где не составляло сложности упасть любому, – проходил с азартной легкостью. В снах я видел светлого человека, что был наездником не зверя, не птицы – некой чудесной ипостаси, сравнимой, быть может, только с настоящим Желанным. Но охотники, рассказывая о Желанном, предполагали, что он может служить человеку и крыльями, и домом, и возлюбленным существом... Я же почему-то не хотел думать о своем светлом госте как о смиренном охотнике и, пробуждаясь, всякий раз радовался тому, что и не думал иначе.
По счастью или по умыслу, раскопки моей памяти никогда не доставляли мне одномерных или одинаковых переживаний. Так я стал понимать, что следы Желанного уходят не только в глубь космоса, в глубь времени, но и в глубь меня самого. И что каждую мою жизнь я, вновь складывая мозаику самых, на первый взгляд, не связанных друг с другом событий, рано или поздно, но вижу, как скоро и, оказывается, точно оборачиваются они многими неслучайностями замыслов Желанного. А тот мой двойник – раскопщик имеет миссией своей только одно – охранять эти замыслы. Охранять даже тогда, когда сам у себя ты пытаешься выкрасть хотя бы один фрагмент...
В печали от этой вроде бы незаметной истины я начинаю понимать: иногда одной жизни хватает всего на один фрагмент... Все остальное в ней – лишь время прицелов и ожиданий.
До сих пор монахи нашего братства рассказывают друг другу одну из многих, но удивительную притчу. Она о неком святом – охотнике, который сто восемь лет с непогрешимой верой искал следы Желанного... Да так и не нашел. Ученики ходили за ним огромными толпами... Когда же умирал он при них, спросили его, чего же он всю жизнь добивался и хотел. Тот отвечал просто: «Выстрелить – и упасть». А еще, кажется, добавил, что «одно без другого не бывает». Вот и не поверь потом, что святой-то этот выстрелить в своего Желанного не успел. Ученики его рассказывали, будто никогда не видели, чтобы учитель их совершенный добывал плоть дичи... А прозвище у него было романтическое и жутковатое – Голец.
Костер мой уже перестал дразниться медузой желто-огненных языков. Воздух медленно отщипывал их по одному, пока не оставил на земле рдеющий насест пурпурных угольев. Я чувствовал себя совершенно отдохнувшим. И это несмотря на то, что в предыдущие ночи спал только в ледяных трещинах, которые отыскивал по дороге и приспосабливал для ночлега. Но сегодня, видимо, пришло время воспользоваться одной из наших малых охотничьих хитростей...
Тихо собрав свои вещи и уложив их на сани, уже вполне превратившиеся в волокушу, я отошел от кострища шагов на пятьдесят... Трава в половину моего роста, густая и плотная, оказалась идеальным укрытием – никогда не мешает узнать, в каком окружении ты находишься. Особенно – ночью. Вообще-то я был далек от подозрений наткнуться здесь на кого бы то ни было, кроме себя. Но и совсем исключать возможность того, что щедрый волшебник Бегущий мог вполне подобрать еще парочку бесприютных скитальцев с санями, было бы неверным... В любом случае, будить Его Великозвучие я смогу только утром. А до тех пор ничто не мешает мне применять мои уловки. Вероятнее всего, что Оазис подобрал лишь меня одного. Тогда тем более не исключено, что мой роскошный насест дымящихся угольев может превратиться не в опознавательный маяк для таких же уставших родственных душ, а, например, в привлекательный манок для какого-нибудь огнелюбивого зверя, о существовании которого лучше узнать несколько раньше, чем ты позволишь себе опрометчиво заснуть вблизи его любимого лакомства, а то и хуже – забавы. А то и впрямь – насеста.
С такими мыслями я пялился на огненное пятно костра, застыв, словно чуткое изваяние посреди высокотравья. Наше бессменное оружие – метательные серпы, служившие также оберегами и, главное, местом для записывания летописей, – я всегда носил в связке на поясе под верхней одеждой. Разумеется, здесь, посреди непрерывного холода, в качестве последней служила мне длиннополая шуба, шитая из перьев знаменитой синей дрофы Смоляного Луга. Теплее одеяние трудно представить, ведь перья этой чудо-птицы похожи на меховые листья. И они продолжают расти и пушиться еще много лет спустя после того, как были добыты и выделаны. Верно говорят, что за времена всех летописей монахи-охотники узнали и приспособили для своего священного занятия множество причудливых удобств. Некоторые из них, по-моему, вполне выходили за пределы представимого... Людей, создавших эти чудеса, давно забрало Его Великозвучие. А слабые наследники постепенно, с утратой личных летописей, оказались обречены на растрачивание секретов о том, как и где применять легендарные дары прошлого...
Миров Охоты еще пять веков назад насчитывалось более семи тысяч. Каково же их настоящее число – доподлинно неизвестно. За одну жизнь ты успеваешь пройти едва ли больше сотни. И уж конечно, где такому горемыке найти время еще и для разгадки древних завещаний! Но так может казаться только какому-нибудь мытарю-неохотнику, пытающемуся модничать или изучать их по обманчивой или зашифрованной поверхности. На самом деле доброе большинство из нас, монахов-охотников, занимается именно всякого рода разгадками. И работа эта почитается столь сакрально чистой, столь объемлющей, что поглощает не только Время, но и его Отсутствие...
Быть может, здесь многие вспомнят, что Отсутствие Времени – это и наиболее труднодоступное, и, одновременно, – наиболее опасное состояние для охотника. Приход его означает след самой разгадки, игольное ушко, головокружительную точность попадания. И это забирает все твои силы, весь твой трепет, все твои накопленные умения, собранные вместе... Если же ты не удержал себя в Отсутствие Времени или хуже того – удержал, но под Охраной, – тебя Возвращают.
Охраной мы называем особый род иллюзий ума. Под Охраной живут истребляющие охотники. Они черны лицом и душой. Известно также, что Истребляющие в прошлом были великими охотниками, но погибшими в испытаниях Отсутствия Времени. Поэтому, став Возвращенными, они мстят своему прошлому, со скрупулезной точностью истребляя его, беспощадно выслеживая его голоса, виртуозно отслеживая свой страшный маршрут по никому, кроме них, не ведомым приметам... Встреча с кем-то из них означала бы для меня неизбежную схватку. Ибо любые попытки решить дело миром всегда будут восприниматься лишь как оскорбление, как прямой выпад.
Летописи говорят еще, что будто бы кое-кому из монахов-охотников удавалось достигнуть согласия с Возвращенными, будто бы найден был ими остроумный ход, лишний раз демонстрирующий веселый блеск монашеского духа. Это был секрет иллюзорного принесения в жертву Господина Желанного. Совершать сей трюк необходимо было смеясь по горло в слезах. И действительно, таким образом охотники повергали своих противников в не свойственный тем страх. Поверить в такой исход возможно, если превзойти исконное убеждение, что для Возвращенных Желанного не существует вовсе...
Внезапный шорох и какое-то мощное, невидимое и близкое движение прервали мои мысли. С холодком в затылке я вдруг обнаружил, что нахожусь не в месте моей засады, а преспокойно лежу у давно прогоревшего костра. Более того, кажется, я никуда и не отходил от стоянки – все мои приготовления к визитам возможных и разнообразных «гостей» до дурноты внезапно стали тем, чем они и являлись на самом деле, – моим сонным бредом...
Небо надо мной уже не трепетало своим пересыпчатым звездным бисером... Но Боже мой! – никакого костра рядом со мной тоже не было и в помине! Я спал в ледяной трещине, расклинив ее края полозьями саней! Спал в запаянной снегом трещине, видимо, проваливаясь во сне все глубже... И я слышал, что ко мне пробивается со всех скребущих ног какая-то мощная тварь!.. Что же произошло? Неужели Бегущий Оазис убежал от меня? Да нет, все-таки это был он, вернее, его зимняя часть. А спал я не в трещине, а внутри снежно-ледяного кургана, в нише, которую сам себе и выдышал за ночь. Или за две? Или... Сколько же я спал, пока меня заносило снегом?..
(...)

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru


ФРАГМЕНТ РОМАНА "ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ"
gelespa
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

«Санатсуджата сказал: – Некоторые не знают Вед и под подлежащим познанию мыслят Непознаваемое. Кто знает Веды, тот знает лишь познаваемое, а тот, кто знает лишь познаваемое, не знает истины...»
Уйогопарван
(Книга усилий сохранить мир).
Санатсуджатапарван, V, гл. 48,
школа 50, книги Великой Махабхараты.

***
В столице царственных южных панчалов , древнейшем городе Кампилье, что лежит по левую руку от Ганги, текущей тремя путями, появился некогда один садху-подвижник. Происходил он, по рассказам, из рода одного из царей солнечной династии, правившей некогда и вечно славной, обладавшей великими колесницами и жертвенными столбами. Этот садху прослыл мудрецом и знатоком Вед, хоть и не носил он ни священного шнура , ни пояса из травы мунджа , ни посоха из бильвы, как подобает брахману. Но воду пил он из горсти у основания большого пальца, как посвященный Брахме.
Ничем не гневил этот садху законы добродетели, а только был возрастом немногим старше юноши, чем и удивлял людей, которым полюбились его песнопения у храма Агни. И многие стали творить ему милостыню, обходя подношениями старших из брахманов. Тем же запало в души недоброе, и решили они подвергнуть садху испытанию, недостойному его чистоты и святости. При большом стечении народа устроили они агнихотру Вайшнаваре у алтаря перед храмом и попросили садху исполнять песенные гимны. Но прежде подмешали ему в питье сильнейшее снотворное, уводящее сознание в легкие миры.
Поначалу, когда начался обряд, садху исполнял пение наилучшим образом, но вскоре заподозрил неладное с голосом и памятью: заплетаться стал язык его, закачалось непослушное тело, пытаясь удержаться от падения. И не выдержал певец расслабившего его дурмана, и упал на землю, и непристойно катался, как нага , опившийся сомы... Но плакало его сердце, которому не могло повредить снотворное, как повредило оно сознание молодого певца. Брахманы же нарочно прервали обряд и вселюдно стали испрашивать богов о случившемся и о том, продолжать ли им оскверненное жертвоприношение. Тогда якобы разразился дождь и стал тушить огонь в алтаре. А люди, видя недобрый знак этот, стали расходиться, и глупцы из них забросали лежавшего садху комьями глины и грязи... А брахманы стали кричать, грозиться проклясть пришлого подвижника, ибо он-де подвержен тяжкой падучей болезни, от чего сам Агни отвернулся от жертвы, указав на недостойного... Садху этот якобы пришел, дабы притворством направлять на людей дыхание Ночи, которая приведет с собой вредоносных демонов-бхутов преследовать и забирать жителей Кампильи... Так совращенные мелочностью брахманы сами впали в страх от содеянного перед водами небес и в страхе прокляли садху, не зная, однако, исполнится ли сказанное ими. От страха меньшего зла допустили они страх большего – того, что зовется пороком. И через открытые двери их порока влетел и повис над телом молодого подвижника демон проклятья, но остановился в раздумье: не слышен ли голос высших богов, способный его удержать или смягчить?
Между тем измученный бессильным сопротивлением к действию сонного снадобья, униженный, вывалянный в грязи садху-певец застыл в неподвижности у алтаря. Ум его спал, но вещее сердце чудесно продолжало бодрствовать и обрело звуки ясной речи, доступной духам и богам.
Сердце садху сказало: «О боги, говорю я, отравленное, лежащее у алтаря Вайшнавары! Песнь моя заглушена, слова мои растоптаны, язык твой божественный, о Агни, уничтожен яростью небес... Достойная тебя жертва оставлена бессильной и бесплодной... Взамен тебя, о Агни, зависть ею насладилась! Как же теперь смогу я жить, не исправив ошибки и злобы чужой, как скажу я завтра: «Вайшнавара, да будет милостив к нам на милость!»... Кто же слышит меня, лежащее у алтаря не по своей воле? Разбуди меня, Праджапати, творец сущего над сущим! Разбуди меня, Сурья, коль свет твой уже недалек!.. Разбуди меня, Индра!.. Кто же слышит меня?»
И тогда увидело говорящее сердце отравленного, лежащего у алтаря садху видение в виде вырастающего из пепла и угольев потушенного дождем жертвенного костра Лингама, и голос Махешвары в нем, как в колодце, гулко прозвучал: «Я – Шива – слышу тебя. Время совпало, мне сегодня исполнять Великий Танец Тандавы. Десять тысяч аскетов бросают мне вызов. Радуйся, певец, время совпало!»
VI век до н. э. Индия.
Три жизни назад.

ТАНДАВА
Жертвоприношение Владыки Тапаса,
дарующего танец на горе Кайласа

Когда пришли зрители и воссели на места – десять тысяч звезд, десять тысяч аскетов заполнили собой три мира. Все они сиянием своим не могли осветить обитель могущественного, и не могли они должным образом осветить подмостки, на которых сидел Махешвара.
«Хочу, чтобы зрение ваше было ясным», – сказал он и призвал по восьми сторонам Кайласы восьмерых локапалов. На восьми горных позвонках, примыкавших к вершине, расположились боги и зажгли Сияние, и каждый выбрал свой Свет. Сома стал на северо-востоке и неотпитую еще поднял он чашу лунную – чакру до высоты среднего мира. Сурья – полный источников жизни и духа, почитаемый всеми живыми – воспылал на юго-западе. Ваю – быстротелый, согреваемый первичной праной, – сдув золотую пыльцу, оставленную следами Сурьи, смеясь, украсил ею свои волосы и накидку и заискрился потоками на северо-западе. Агни – жрец богов, само сияние которого веяло тайнознанием – заступил на юго-востоке. Варуна, чьи глаза еще видели пространство хаоса над пограничными водами миров, причаститель, одетый в день и ночь, Варуна усилием мысли потоки небесных рек к себе устремил и, ими омываясь, разбрызгивать стал на землю светящийся бесконечный дождь, – так он западным явился светочем. Кубера – кому покровителем был сам Махешвара, украшенный сокровищами, извлеченными из садов его, как одеждами, влетел на легчайшей Вимале, и так лучился нетленным блеском над северным небом – источником богатства. Яма, на черном буйволе восседая, красную дорогу закатного мира пробросил впереди себя и по ней, как по шлейфу, колышущемуся в воздухе, поднялся до южной вершины небесного свода. Индра – сын Силы и Раджа битв величайших – освятил восток ликом подвижника грозного.
Так эти восемь свидетелей из древних божественных родов призвал Махешвара, желая усилить до мгновенной ясности зрение споривших с ним аскетов. Как и было сказано, подмостками служила ему вершина Кайласы.
«Что же видите вы, всеблагие аскеты, недруги мои?» – спросил Махешвара голосом сфер.
«Видим тебя, сидящего у края лучезарной площадки, изнуряющего тело асаной царственной Йоги; видим тебя, одетого в шкуру посланного нами тигра-ракшаса; видим колокольчики на стопах и запястьях твоих».
«Что же еще видите вы?»
«Видим, как на золотой пылинке, приклеившейся к волоску брови твоей, сидит мудрец Гаутама и слушает, как ветер акаши – священного эфира – залетает ему в левое ухо с костяной сережкой!»
«Что ж, и это вы видите, – сказал Махешвара с радостью, – значит, много яркого света принесли мне эти Светочи-Хранители, и я готов теперь показать вам танец, в котором заключаю я тапас, родом отличный от вашего».
«Тапас един, о Бхава, и мы, добывавшие его в честном подвиге великой неподвижности, не верим, что можешь ты родить его в танце, призванном увеселять сердца, как это делают бессмертные апсары с малодушными царями Земли».
«Не вкусив сомы, вы, точно глупые обманутые дети, продолжаете упорствовать и отрицаете ее силу, как будто предлагают вам песок вместо влаги! Поистине вы слишком долго пребывали в пустынях своих тел, чтобы радоваться свежему лесу и прохладному озеру Духа! Майя застит ваши умы, о аскеты!»
Но рассмеялись воссевшие зрители в ответ на слова Махешвары. Были среди них и преуспевшие в подвигах отшельников наги, дети Кашьяпы и царя их Такшаки, и сказали эти из них:
«Нас десять тысяч, о величайший из грозных. Но если майя одинаково всем нам застит умы, значит, сейчас наша майя – ты сам и твои слова!»
«Далеко ли долетят стрелы вашей дерзости, когда взойду я на Огонь моего Жертвоприношения! Да будет так: тех из вас, кто не сгорит от вкушения сей жертвы, я обращу в мои амулеты. И да будет вам также известно, что посвящаю я этот мой танец тому из чудесных садху, что лежит спящим у алтаря Агни, ибо обманом он был усыплен завистниками. Во сне своем обратилось сердце уснувшего к богам, моля о спасении и защите. Но боги не расслышали в тонких складках небес мыслей тех, кто научен молиться во сне. Мое же ухо чутко приложено там. Знайте же, о аскеты, что Тандавой моей разбужу я спящего у алтаря и нареку его Кавьядханой, и будет он на земле владеть тайной огня Превращения и будет пить этот огонь, и Дух его не покинет. Смотрите же, о аскеты...»
Тогда стали они смотреть и стали видеть, и смущались их чувства, безмерно укрепленные, а равно и утяжеленные множеством оболочек. Души их растерялись...
И прежде неистощимые в сравнениях поэты рисовали в слове зрелище чудесной Тандавы, и, прежде чем возникли и создались на земле Бхаратов священные тиртхи, места паломные и храмы, еще раньше, чем соединили арии на сердце своем первое анджали-приветствие, поистине, вслед за тем, когда Праджапати произнес священное «Сваха!», – пришел из миров нездешних неведомый богам мудрец. Был он светел кожей, а в суме его возлежал младенец темнокожий, как дравида .
«Боги, – сказал тот неведомый мудрец, – отдаю вам равного. Возьмите его, ибо чурались его сущности прежней эпохи. Так быстро я нес к вам ребенка этого, так спешил, что пока шел, вырос он и затмил собой вершины неба. Не могу более нести, о боги. Наречен он будет Харой – «жертву уносящим». Дайте ему грудь матери вашей, вскормите, ибо когда придет час, то как теперь сому, так выпьет он саму смерть вселенной и спасет вас. От прежних вдохов Брамы несу его, отвергнутого, четверорукого, тысячеглазого...»
И прежде слагались песни о танце юноши Натараджи, одолевшем карлика-демона, но вот и мы, как тот мудрец, что принес младенца Хару и породнил его с богами, омывшимися водами Ганги, чьи воды текут на землю, рассекаемые волосами сего младенца, мы хотим передать вам волшебство увиденного...
...Ломким тростником тело Натараджи ожило. Бело-зелеными вихрями токи чарующей Дживы вскружились вокруг лотосоподобных чресел... И, плавно поднимаясь, молнии над бровями своими подвесил божественный Шива, и били молнии эти в колодец надбровья, возбуждая в центре бутон священного ока. Когда бы лианам в джунглях сплетать такие венки могучим слонам и с ними тягаться в силе и гибкости хобота! Когда бы обезьянам цепкохвостым плести такие узоры в движениях игривой ловли! Когда бы змеям запутывать вечность загадкой петель и узлов таких! Когда бы видеть, как корни пускаются в пляску среди земных теснин! Когда бы гладить шелк пернатых прядильщиц на небе! Когда бы так превратиться в осязание глаз, в очевидность прикосновений! Когда бы вселенная кубиком восьмигранным упала значением совершенной победы над всяким числом! Когда бы так просто, как рассветный вдох возлюбленной, спящей в шафранах лесных... Когда бы так просто поведать о танце и первых движениях Тандавы...
Еще не ставя скрещенной с левым бедром правой ноги на землю, кружась, как на винте, царь жертвоприношения вставал, раскинув руки лучинами, голову запрокинув, танцор величайший пальцами дробь отбивал на мриданге. И две руки его такое быстрое вдруг создали вращенье, что словно бы слепки от них отделились, и стало разом рук четыре, и все они были неразлучными лепестками одного лотоса.
О, каким совершенством дополнил Натараджа тело свое, и каждый жест его умножался числом на четыре! Четыре значения меняли ежесекундно состояния стихий земных, их сочетания и силу!
Но вот спрыгнул Натараджа в центр площадки и, беспрерывно притоптывая ступнями, вызванивая колокольцами нарастающие звуки ритмического экстаза, стал руками, по быстроте дивными, будто нити из воздушного пространства выхватывать, распускать пряжу одному ему видимого полотна. Щепоти пальцев его метались подобно клювам орлов, терзающих жертву на лету...
Так весь рисунок танца стал заполняться, и в сияющем пространстве услышали вскоре зрители усиливающийся гул раковины, исходивший от гор Хималайев, и разом увидели, как сошло с могучей Кайласы сто снежных лавин.
Запылали стопы царя танцев, покорный огонь обтянул тело его и задвигался струями, обтекая члены, словно радужные гирлянды цветов, обвившие новобрачного... Не унимался небесный ачарья, достигающий совершенства. Приказал он темной гриве волос своих разойтись, словно подвескам ползучих трав. И вот снова завращался добывающий тапас, мановением четырех ладоней поднял он в воздух снега от ста лавин и, слепив из них гигантские подобия тех огненных струй, что удерживал вокруг тела, закружил вокруг Кайласы. Тогда узнали аскеты в образе снежных лент самого Шешу – великого змея Бесконечности и ужаснулись. А Шива приказал тем лавинам рассыпаться и завалить снегом онемевших зрителей. На мгновение все небо побелело и заморозило бег планет... Задрожали десять тысяч аскетов от неудержимого холода и стали упрашивать Натараджу растопить снега.
Рассмеялся четырехрукий танцор, подбросил свой мриданг так высоко, что достиг тот глубины первого вдоха Брахмы, и стряхнулись снега с небес золотыми каплями дождя, упали они в Верхнюю Гангу...
Все более разогреваясь в движениях, лотос танца достиг величайшей отстраненности от всего сущего. Закрыл он глаза, ноздри его распушились, втягивая охвативший тело огонь, и был сей огонь наивысшим наслаждением, подобным запаху чистейшей амриты. Когда же через выдох Шивы огонь потек в сердца потрясенных зрителей, поняли они, что не устоят перед этим жертвенным жаром, ибо он и есть извлеченный Махешварой тапас, и склонили головы десять тысяч аскетов, за что дано им было кратковременно испытать состояния богов, но лишь с тем, чтобы навсегда потом перейти во власть и прихоть Господина Тандавы.
Так завершилось жертвоприношение Дарующего Танец на горе Кайласа. Но да будет известно, что Милостивый через дыхание свое направил токи космического огня и в сознание того садху, спящего у алтаря, опоенного сонным ядом завистников... В тот же час пробужден был молодой певец гимнов, ибо с очистительной силой вошла в него шакти самого Махешвары, не оставляя от дурмана никакого следа. Когда же встал садху с земли, покрытый презрением толпы, то никого не увидел он на площади перед храмом. Одежда на нем обсохла и стала белее белого, чище чистого... И услышал пробужденный голос, исходивший из пустого алтаря.
Махешвара сказал:
«Будь пробужден, как рожден внове. Нарекаю тебя Кавьядханой и всему твоему роду жалую дар забирать и возвращать жертву силою Огня. Да будешь ты успевать всегда к лучшей жертве, да научишься ты искусствам чародейства истинного и пойдешь с тем в долгую жизнь! И доступны тебе будут скрытые миры и память, достойная мудрецов. Теперь, о Кавьядхана, соверши агнихотру в одиночестве твоем на алтаре, подле которого ты рожден при воде небесной, возрадуй богов, садху, допой свои гимны! Пусть дух проклятия покинет священное место, ибо устрашится радости твоей и чистоты. Так говорю тебе, Кавьядхана: когда пройдешь ты круг по земле бхаратов – много испытаешь. Но будет положено тобой основание прекрасного Ашрама , и станет он частью великих событий другой Жертвы... Послушай мой рассказ, о Кавьядхана, и да откроется твое сердце...»

РАССКАЗ ШИВЫ
История эта, о праведник, давно стала легендой на устах людей, но боги и асуры помнят ее вживую. Речь идет о великом штурме и низвержении грозной и прекрасной столицы дайтьев Трипуры.
Тройную в неприступности крепость возвел тогда царственный зодчий Майя – владыка дайтьев. Железо, серебро и золото от каждой юги добыл он для строительства города и так чудесно обустроил защиту, что верхний его дворец в небесный мир упирался, а нижние стены к миру Ямы уже подступали.
Майя в подвижничестве тогда превзошел меня самого, силой духа раскалил он землю, и многие реки и озера уже испарились с ее поверхности. Горячий туман закрывал солнце и звезды, и не было силы, чтобы остановить приумножение духа, затронутого Майей. Подвиг мог быть остановлен лишь удовлетворением сокровенного желания достигшего, окажись оно у него...
И вот сам Брахма-творец явился к Майе искусить его в заветных мыслях. Асура поддался, возжелав единственного – неуязвимости от Времени. Большего кто пожелает?! Но все равны перед Временем Брахмы, – таково было вечное условие. Будь иначе и знай Брахма об истоках Времени Единого, что сотворил бы он? Не мог он выполнить такого желания Майи, воистину. Все же так они договорились, чтобы Майя воздвиг Трипуру – крепость, неуязвимую для всех богов, кроме меня. Помни же, Кавьядхана, это мудрое правило: всякое совершенство, сколь бы ни было оно велико, будет уязвимо в одном малом. Как сотворен кувшин для одного, пусть самого узкого, горла, так и все миры созданные имеют вход, и нет непроходимых Дверей. Уж если кто имеет дверь, долго ли удержит ее закрытой? И Трипура – венец творения Майи – была создана с храмами и дворцами, с озерами и ашоковыми рощами, с полянами цветов, с чертогами красивейшими...
В благоденствии год за годом жили там асуры и не питали ненависти к жертвоприношениям, как теперь, – все они стремились походить на мудрого Майю, ни облачка раздора не допускали между собой. Но все же свершилась великая перемена и в их душах. Самопроявленные законы Времени вступили в силу. Даже все, что рождается во благе, все, что противостоит ему, Времени, – приходит в упадок. Не был исключением и Майя. И когда понял он это, то наполнилось его сердце сожалением...
Асуры же день ото дня становились все злобнее. Вначале, словно одержимые, вытаптывали они цветы благочестия, разрушали алтари, вырубали рощи... Позже, совсем обезумев, стали совершать жестокие набеги на других небожителей. Наводящие ужас и беззаконие, прятались они после за неприступными стенами Трипуры. Не стало никому покоя от этих бесчинств. Ко всему ни одно из божественных орудий не приносило, да и не могло принести успеха против их злосчастного города. Тогда Индра, Вишну, Сурья и Варуна пришли ко мне просить о помощи, ибо знали условие Брахмы – одному мне суждено было уничтожить Тройной город Майи...
В мыслях моих не было сомнений, но сердце разлучилось с мыслями: я сочувствовал великому подвижнику... Сюда, на Кайласу, пришли мои Светочи, и здесь случился разговор наш. Мы согласились друг с другом. Тогда я попросил их запрячь мою колесницу. Многие сущности мироздания пришлось добавить к ее мощи. Гандхарвы и лучшие из величайших нагов помогали богам в трудных приготовлениях. Вскоре я подготовил оружие, взятое мной от сущности Времени. На мой лук натянул я тетиву Каларатри – самой Ночи – кончины мира.
Наконец, когда сам Брахма вызвался быть моим колесничим, воинственный поезд наш двинулся на Трипуру... Вскоре увидели мы неисчислимую армию асуров, горящих злобой и жаждой победы. Я послал Индру отвлечь их боем в стороне, а сам принялся отыскивать брешь в укреплениях, дабы через нее впустить стрелу разрушения и гибели. И пока изучал я неприятельские стены, все большее восхищение испытывал от величественного искусства Майи. Прообраз многих и многих совершенств могли бы являть собой эти неистощимые формы. Меж тем закипела неистощимая в упорстве с обеих сторон битва... Тысячи и тысячи теряли воинства богов и асуров. Кровь залила поля. Но Индра оказался сильней и оттеснил отряд Майи к стенам Трипуры. Тогда великий Майя впервые применил силу своего колдовства: стены магического огня, кишащего дикими полчищами огненных тигров, змей и крокодилов, окружили воинов Индры. Страх и оцепенение отемнили их души и умы. Поняв, что нужно спасать положение, боги – Кубера, Варуна, Сурья и Яма – двинулись в этот бой сквозь шквалы огня и освободили от наваждения все войско. Уже наступил для богов желанный перелом в битве. Силы оставляли защитников Трипуры. Изможденные, потерявшие самых доблестных, асуры вместе с Майей поникли духом...
Но велико было воображение Мудреца, и тогда новым колдовством пробудил он в своем войске надежду. Чудесным образом появилось за стенами Трипуры превеликое озеро с лотосами, благоухающими амритой, дивные деревья окружили его. Тогда на глазах жителей, пораженных этим чудом, Майя погрузил тело убитого воина в воды озера, и павший восстал из мертвых! В запале стал он рваться в бой под удары бойцов Индры...
Тысячами гибли они, и тысячами воскрешало их к жизни несравненное озеро Майи. В новой битве дрогнули ряды богов и, бессильные, обратились они к Вишну. Взвившись в небо, незамеченным проник он в крепость. Там Великий Хранитель вселенной обратился в могучего быка и одним залпом своим опустошил водоем Майи... С этим событием исход стал необратимо приближаться. Владыка Трипуры, не признавая поражения, прибегнул к отступлению.
Перед лицом мертвенно-бледных воинов своих, отчаявшихся, рассказал он о явлении Быка-Вишну и о выпитом озере... и предложил увести Трипуру под кров океана и там получить защиту от богов... И тотчас, о Кавьядхана, канул город в пучину, исчез с глаз наших.
Наступало мое время... И вот всеведающий Брахма повел колесницу по границе Миров, где мы и настигли асуров. Трипура восстала из океана. Но то был уже другой город – то был раненый величественный зверь, не успевший залечить раны... Матери, сестры, жены и невесты асуров изливали горестные слезы, лишая воинов Майи последнего мужества. Боги прекратили осаду на время ночи, ибо знали уже, что наутро наступят знаки великой предопределенности: Луна и созвездие Пушья сойдутся на небосводе, а Трипура составит с ними одну линию – тогда и только тогда смогу я поразить всю крепость одной стрелой.
Волшебна была эта ночь, и жители Тройного города, безмерно верящие в своего господина и его силу, осветили Трипуру тысячами священных огней. Дым жертвенных воскурений наполнил благоуханием все вокруг, в то время как они предавались любви и молитвам. Я издали любовался зрелищем этой сверкающей красоты, зная, что не могу искупить за врагов моих их ошибок...
Утром опять начался бой, и вновь потесненные асуры укрылись за стенами. Тогда все подняли глаза и увидели движения Луны, повисшей прямо над Трипурой. Я взял свой лук и стрелу, неотвратимую, как Яма... От точного моего попадания небо над городом как бы разошлось надвое, и космический жар сущности Воздуха полоснул огненным бичом по твердыни Майи. И тогда, вспыхнув, как смоляной столб, стала раскалываться Трипура и обрушиваться в пучину.
Никому из асуров не суждено было остаться в живых, никому – кроме Майи... Приняв от меня дар великого Почтения, удалился он в отдаленные миры вселенной, заключив себя в длительную аскезу очищения.
Теперь же, Кавьядхана, добавлю я тебе то о подлинности этих событий, что укрылось от глаз очевидцев, но не ушло от моего зрения... Знай же, что не до конца погибла великая Трипура! Три осколка, каждый равный по размерам храму, отделились от верхнего города. Два из них полетели в сторону Ганги, а еще один – в сторону западных отрогов Хималайев... Каждый из них – чистое знание, чистый ашрам несравненной красоты и тайны. Многие поколения людей с тех пор миновали, но должно им было найти те осколки и поистине превратить их в храмы, и служить в них... Многие века мысли мои знали о них, но сопротивлялось сердце раскаянью перед Майей, которого я победил. Теперь же нужен мне на земле Посланник усердный. Желаю я узнать через тебя и через твое сознание о судьбе осколков Трипуры. Найди их, и пусть наградой твоей станет один из них, Кавьядхана. Чудесным будет твой ашрам и огонь в нем чудесен! Из осколка этого сотвори себе Дом и возьми учеников, и жену возьми в дом, и читайте вы те из Вед, которые передал брату моему Майе Учитель Высочайший, чье имя пока не сказано... Такова весть моя. ОМ!
На этом Махешвара завершил свой рассказ.
Речь эту, явленную в сознание, воспринял Кавьядхана, после чего совершил он агнихотру, как велел ему Шива, и в тот же день покинул Рожденный у Алтаря Кампилью, никем не замеченный в рассветных сумерках. Рассказывают, что несколько жителей пришло сюда позже, и обнаружили они, потрясенные, такую картину: каменный алтарь, стоявший перед храмом Агни, был снят с места так, как если бы был он выкорчеван, словно деревце, из земли и сдвинут великаном могучим, подобным гневу стобивневого слона.

***
Короткая жизнь никогда не ставилась мудрым в заслугу. Старость никогда не ставилась мудрым в заслугу. Кажется, еще один шаг, чтобы сказать, что и сама мудрость никогда не ставилась мудрым в заслугу!
Что же происходит воистину с человеком? Мудрость, как память, – бремя. Бремя никогда не ставилось мудрым в заслугу. Плодовитые мудрецы, если бы так совершенно владели они материалами крови, как владели материалами знания и Дхармы, рождались бы тогда от них дети гнева и устрашения?! Бремя лучших мудрецов отвечает только их мысли. Так или почти так говорят Веды. Но кто измерил бремя самой мысли? Нет ответа... Зачатые от мысли Миры явили нам многообразие, отвечающее одной истине. Но что за истина, которой возможно исчерпать многообразие? Воистину, нет ответа.
Так мы скажем вначале, что нет заслуг от бремени, как нет заслуг и от мысли. Да и сама мудрость более похожа на влиятельную энергию, чем на установленное состояние ума или духа...

***
Вот уже четвертое новолуние Священная Ганга в разливе, а дожди не прекращаются и вода все прибывает со ступеней Брахмы. Какие роды у дочери Бхагиратхи нынешним летом – целые деревни посадила на плоты и лодки, целые манговые леса утопила! Буйством зелени одарила, сто тысяч ароматов навеяла с окрестных, умащенных всечасной влагой равнин... Такова эта пора, что солнце бывает в гостях у глаз человеческих лишь в перерывах между небесной распутицей, словно говоря тем: «Здесь еще, не думайте, что забыло дорогу, мне ли заблудиться в собственном свете, вы же свои дороги не теряйте, когда снова приду с лицом Зари-Ушас , пусть же ждут меня сваты, взгляну на них, послушаю речи. Хорош ли жених мой?!»
А жених-то хорош, но мнительный очень – с ночи лицо в воде омывает, а по утрам, только Сурья Светильник к воде поднесет, – нет его! Сам исчезнет и подстилки лунные с собой забрать не забудет. Да... долго это сватовство продолжаться может в дождливую пору. А бывает, что и по ночам жениха доискаться не могут. Плавают лодки, на них люди с шестами от мелкого дна отталкиваются и факелами в воду светят – ищут женишка хвастливого. Где ты, Сома, где ты, Серебряный? А он то угрем обернется, то змеей, а то утопленником... тогда жуть берет сватьев, – вот оборотень!..
(...)

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru


ФРАГМЕНТ РОМАНА "ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ"
gelespa
КНИГА ТРЕТЬЯ
«...О верующий в меня. Где ты меня ищешь?
Взгляни! Я рядом с тобой.
Я ни в храме, ни в мечети;
Я – ни в Каабе, ни на горе Кайлаш;
Нет меня ни в обрядах, ни в церемониях;
Ни в йоге, ни в отшельничестве.
Если воистину ищешь меня,
Тогда сразу узреешь меня;
Каждый миг своей жизни ты будешь со мной.
Кабир восклицает:
«О садху! Бог есть всякое дыхание...»
Кабир, XV – XVI в., Индия.

***
... – Садек, прошу тебя, разбуди меня пораньше и прикажи оседлать мне самую быструю лошадь из твоего табуна.
– Не волнуйся, мой жемчуг, но не буду ли я так навязчив, если спрошу тебя, куда Аллах направляет твои стопы в такую ужасную погоду? Я не прощу себе, если узнаю, что тебя застигла пылевая буря в дороге или что твои глаза обманули джинны, и ты потерял след воды в диких горах... Тебе нужен проводник, и я готов проводить тебя куда скажешь...
– Ты знаешь горы Хорасана?
– Почти так же хорошо, как завитки на лезвии своего кинжала. Но какова цель твоей поспешности?
– Если не ошибаюсь, Садек, в пяти днях пути к северу течет целая река караванов из страны Чинь...
– Уж не собирается ли достойный Кабир ибн Али Аль-Фаррух сделаться погонщиком отнятых караванов?
– Мне нужен шелк, Садек, много шелка, и не для продажи.
– Но для чего же, о глаз моего сердца?
– Слыхал ли ты о корабле Амертата? О нем говорил в своем завещании учитель мобедов ...
– Огнепоклонников?
– Именно.
– Никогда не слыхал, светлейший Кабир. Аллах оградил мои уши от этих знаний.
– Аллах многих от многого оградил, Садек, но стремления людей и предания от этого не прекращаются, верно?
– Ну, если тебе угодно! Скажи, в чем же секрет твоих устремлений?
– Кораблю нужен парус, Садек, парус из тончайшего шелка страны Чинь.
– Но разве шелка нужен целый караван?
– Даже больше... Кораблю Амертата нужен парус высотой в полет орла!
– Что же, добрейший Аль-Фаррух, слушай речь старого Садека: всевышнему было угодно дать тебе силы целителя, и ты спас моего младшего сына от болезни, которой нет исцеления... Ты вернул ему разум. Я – Садек – никогда не верну тебе мой долг, но клянусь Зухрой на утреннем небе, – я берусь охранять покой твоих устремлений, куда бы они не вели... Клянусь!..
Иран. Середина XII века.

***
«...Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, хвала Всевышнему. Да будет он причиной всех причин, истоком всех истоков на земле и на небе. Да изречет мудрость, что превзойдет собой дары всех царей и царств земных. Да приблизит он землю и всех, послуживших ему, к устам незримым, к челу сокровенному. Да будет услышана мудрость эта от истоков и причин Всемилостивейшего и да принесет нам плоды терпения и упования. Да удержат нас ветры судьбы и не вонзят шипы в сердца наши на пути к трону Божественного. Да не разобьются хрупкие сосуды умов наших о камни непостижения...» Садек ибн Аль-Хараки прервал молитву и окинул взором спящую долину. Песок медленно шевелился под его утопающими коленями. Конечно, о прошлом можно не беспокоиться: его сын Ибрахим остается в племени, и если Аллаху будет угодно даровать ему кроме возрожденного рассудка еще и мужество... Пусть все идет своим чередом. Кабир молод почти так же, как его сын. Но Кабир – хаким от Бога. Кроме того, он утверждает, что он не перс и не араб, что его род никогда не кочевал и не служил ни халифам, ни падишаху. Возможно ли? Как же снискать себе славы не служа? Однако Кабира слава воистину не интересует. Но и заточение ему чуждо. И хаджа он не совершает, как все правоверные... Я бы посчитал его суфием и был бы прав, наверное, ибо взгляд его полон отрешенности, а с языка слетает множество диковинных имен. Он носит шерстяной плащ и читает свои молитвы как христианин – не сидя, а стоя на коленях, и на бороду не падает никогда... Но нет в нем гордыни. Гордыня скупа, а он щедр. И щедрость его не в динарах...
Третий день и третью ночь сидим мы здесь в засаде, поджидая караван, но только Альриша погоняет на небе своих верблюдиц, – пустыня же не сподобится на горизонте ни одним живым пятнышком. Что мне объяснить людям? Я взял самых преданных... Но если и они усомнятся в моих словах? Когда Садек обещает добычу, это означает, что он заодно обещает ее бескровность, – поэтому они так спокойны. Но хитрость Садека небеспредельна. И что же, сможет ли тогда кто-нибудь из них прикончить мирных караванщиков?.. Но тогда и Кабир не простит мне моих ложных обещаний – ведь я сам вызвался ему помочь... Что же я творю, Аллах милостивый! Ты ведь не наставляешь в таких делах, а Садек никогда не числился в разбойном промысле. Садек всегда охранял границы, угодные Халифу, – от туранцев, от посягательств их жадных князьков... С кем же ты теперь, Садек, разве ты хочешь превратить честных воинов в шакалов, переодетых в шкуры леопардов?.. Джафар, Юсуф Аль-Малик, Тонзабулла... Им не привыкать к открытым сражениям. Но наносить удары из-за спины!... Твои люди даже в худшие времена не могли ограбить праведника-ходжу. Ты всегда делил с ними лаваш и брынзу, а теперь ведешь к тому, чтобы жизни их не стоили ни динара, ни стоптанной подковы последнего ширазского ишака! Как детей своих, укрывал ты их своими теплыми покрывалами, когда они спали, подсыпал ячменя их лошадям... Теперь ты пошел на подлый обман, обещая им за грабеж вознаграждения, которых сам не собрал за всю свою жизнь! И это твой первый добровольный обман, Садек. А кого еще ты хочешь обмануть? Того, кто принес радость в твой дом и вернул надежду, – твоего друга? Значит, ты готов вернуть ему свой долг чем угодно? Да, ты окончательно ослеп, Садек: должно быть, глаза твои похитили кобры, чтобы украшать ими свои желтые тела и любовать ими пустынных шайтанов... Заверши же свою молитву Аллаху, проси у него вразумления...
Но Садек ибн Аль-Хараки так и не смог завершить своей тревожной молитвы. Ночное небо над Деште-Кевир захлестывало все слова, лишая их направленного смысла. Пустыня сама читала или пела свои касиды – песни отстраненных пространств. Здесь, у подножий Кухе-Сарха, таких же безжизненных, как и все коричневое солено-песчаное сердце Ирана, стоял их лагерь.
Далеко на западе сполохи зарниц знаменовали пришествие фарваддина – первого месяца весны, и значит – дождей. Недолго продлился тюльпановый рай цветов – солнце и зной скоро пошлют жестокую смену коротким дням благоуханной свежести... Жидкий глиняный рассол заполнит котлы сердца Ирана. Но ни один горшечник не придет туда, ибо погибель ждет там даже искушенного в коварстве дэва, а не то что человека. Только бесплотные духи могут там жить, и они – духи – воистину первые горшечники и ваятели пустыни. На месте высохших болот создают они свои ужасные творения – страшных глиняных истуканов, лоснящихся солью, и насылают жажду на все, что движется и дышит. Истинно – беспредельны труды Аллаха во всех мирах!.. И в мирах земных беспредельно его устрашение! Но имеющий веру пройдет здесь, как пройдет и имеющий две и более жизней в облике мудреца-мага. Пусть не будет он перебирать четок, пусть только будет слышать внутри себя непостижимый голос пророков, пусть только, вспомнив о зернах Мирового Дерева, ищет эти зерна... Куда, скажи, Господь, ты переселил благодатную Хаому с садами
жизней? Не из нее ли ты сотворил семь небес и трон твой? И да не ты ли выпил воду, что питала корни сего Древа? То было озеро среди Озер с именем Ворукаша... Не ты ли обнажил дно Озера сего и дно его не сделал ли пустыней? Нет сомнений в силе твоей и милости, ибо через преодоление лежит милость твоя и ключи от Врат... Так пожелал ты испытать людей Земли, бросив им под ноги указания свои, бросив камни путеводные и светильники-шабчираги взамен башен огня... Но и башни огня освятил ты тайно... Ты все пути исправил и всех ведешь к себе! Дай же нам насладиться дорогой, как ты наслаждаешься в сердцах наших!
– Кабир! Я так и думал, что застану тебя здесь, на холме, бессонным. Слушаешь пустыню?
– Слушаю себя, Садек. Сон мне приснился раньше, да такой, что теперь не найду покоя... Божественная пророчица Даэна приходила ко мне... Красивее, чем свет Санбуле на небе...
– Вот невиданное дело! Светлый Кабир сравнивает то, что несравнимо.
– Вовсе нет, Садек... Но горе мне: ведь я-то, любовавшийся ею во сне, забыл, с кем встретился и говорил... Даэна – сущность всякой души, и она приходит перед смертью или же после нее... А я так забылся, добрейший Садек, что позволил себе предаваться ласкам и утехам тела с нею!
– Ты говоришь загадками. Какое же тело ты мог иметь во сне? Думаю, что Аллах дал тебе благоволение. Не многих он награждает при жизни любовью гурий. Тебе нечего беспокоиться, если твое тело оставалось на земле.
– Ты прав, Садек. Но Даэна – не простая гурия, она – знак печальных событий, и, кроме того... я думаю о другой... о живой Даэне, о той Даэне, которую оставил давно и далеко...
– Как?! Ты, выходит, женат, Кабир? – Садек ибн Аль-Хараки не мог сдержать своего удивления и сел на землю, скрестив ноги.
– Она не жена мне, но это трудно объяснить, Садек...
– Куда уж труднее, жемчуг мой! Ты оставляешь меня в растерянности.
– Представь же, в какой растерянности нахожусь я... Ведь я и теперь так далеко от своих мест, а буду еще дальше...
Садек ибн Аль-Хараки крепко ухватил себя за бороду, чтобы сдержать радость. В хитрой голове шейха созрел несложный, но спасительный план. Кабир ни о чем не узнает. По крайней мере, он не узнает, какой ценой может ему достаться караван с шелком... А ведь за него придется драться, и кровь неизбежна... Пусть же кровь эта не запятнает Кабира ибн Али Аль-Фарруха, пусть она ляжет на Садека вся целиком... Да будут свидетельства Исрафила, Джабраила и всех судей небесных. И да будет воля Аллаха!
– Послушай меня, о бессонная кровь Юсуфа Прекрасного! Я не трактователь снов и в этом искусстве преуспел, как преуспевает старый верблюд в любви с верблюдицей. Горы Хорасана мне хорошо знакомы. Страна эта дикая, но почтенная. Садеку всегда везло собирать многие предания и легенды, ходившие в народе. Ты сядешь на коня, возьмешь еды и питья на три дня пути. Слушай дальше... Это тот путь, по которому, будь у тебя сейчас караван, ты бы повел его в страну белуджей и всех южных огней. Ты пересечешь пустыню в самой узкой ее части у реки Кале-Шур. Ищи следы дороги: редкая арба пройдет по ней, но это самая удобная дорога в Кайенских горах. Далее наполни меха свежей водой и гони коня, оставляя свет Кейвана справа от себя, а сухое русло реки – слева. Не бойся ехать ночью: полная луна и ночная прохлада – лучшее время для одиноких всадников... К утру третьего дня ты достигнешь Хэзри. Спроси на базаре человека по имени Абу Якуб, он цирюльник. Передай ему «салам» Садека и попроси отвести тебя в горы к пиру Нимфалу. Нимфал – ассириец, отшельник, он знает язык духов и многое из такого, что не выдержат уши простого смертного... Поговори с ним о своей Даэне и жди меня. Я приведу караван, как обещал. Ты будешь ждать меня в Хэзри еще неделю, – Садек ибн Аль-Хараки для убедительности своих слов совершил троекратное прикосновение ко лбу, сердцу и животу с поклонами.
Кабир молчал, запахнув плащ на плече и устремив широко открытые глаза на восточный небосклон, будто испрашивая у звезд верный путь своим мыслям. Неистовые сверчки огласили собой все вокруг...
В словах шейха много правды и убедительности. Любовный сон, обильный благоуханиями, волнующими прикосновениями той, что звалась Даэной, духовной сущностью, одетой, как Пэри во дворцах Сэнмурва, со станом, гибким, как прыжок испуганной газели, – сон этот настойчиво напоминал о себе... Полная лучезарных чар во всех изгибах, как полны серебром и нефритом чаши китайских озер, как полны белых горностаев Северные леса, изощренная, – она творила из жестов своих ароматы, а из ароматов – чудесные речи, и шепот ее клонил к земле, как горячая молитва склоняет дым, исходящий от курильниц и жаровен... Что бросала она в жаровни? Мускус и сандал... Что творили руки ее над дымом? Как две лодочки, захваченные игрой волн, сновали они по краю бездны... И сыпали в него, в Кабира, золотую искру, будто высеченную из самого воздуха!
Все танцовщицы Кашмира были в ней, словно в упряжке! Да, то воистину были чертоги Зардушта, и великие ахуры мудрости содержали в них свои священные огни! Одним из тех огней была она – живая и свободная перводева, легко игравшая тысячей имен богов, как бисером, ибо ей позволено было... С именами этими прикасалась она к нему, именами этими светилось ее тело... Неужели приходила она вестницей смерти, как о том рассказывает поверье? Кто знает... Однако сон этот – сильный знак, и он адресован Кабиру.
С тех пор как покинул он дом свой, символы этой страны приобрели над ним власть и значения, обойти которые он все чаще и чаще не мог, и удивлялся не только силе, что исходила от духа здешней земли, но и покровительству людей, будь они бедные дехкане или богачи, будь они наследники Зардушта или мусульмане, тайные или явные зиждители своих вер...
Все так же продолжалась исконная вражда родов, нередко кровопролитная; все так же наступали жгучие засухи, уносившие урожаи. Но города, как негасимые костры, согревали долины и вбирали всех, кто наполнял чашу и ее опустошал... И желающих с обеих сторон не убывало... И тех, чьи рукава полировали расписные полы дворцов, тех, кто, исполняя шахские причуды, в равной же мере готовы свидетельствовать волю халифов, – не становилось меньше. Визири халифов, кто смешанной силой Слова и Золота направлял ноги своих праведников, вели свой повседневный и всенощный учет земель, пригодных молитве и хадисам. Не убывало земель... Не убывало и всех деяний потомков Пророка. Уже больше пяти веков писалась книга, столь обильная в деталях и именах, что добавить туда нечто мог только искусник, не пожелавший ограничиваться святыми одеждами...
Сорок лет минуло с тех пор, как закатилась за вечные горы Кафа злая звезда Хасана Саббаха, но покрывало смятения еще носил народ.
Темная ночь, опускавшаяся на жилище, могла темнеть вдвое от предчувствий: не у твоих ли ворот захрапел конь, не метнулись ли тени в твой сад, не стоит ли за дверью меченый асассин с ножом, целованным кровью какого-нибудь неугодного кади, а то и простого пекаря... Кто бы он ни был – храни их Аллах обоих! Но каков же был бы этот мир, не будь он освящен знаками истин тайных и тайными истинами, чтобы кто-то мог восстать против него и победить с легкостью даже самого обученного воина? Победа даже самой могущественной злой воли ничтожна перед тайной истиной Света!
Еще не строился храм, а ступени были заложены – боги древности принесли их... Самое себя подложили они под идущего в радости. Смятенный смятен будет... Смятенный пусть спросит у знающего, пусть разгадает знаки судьбы, как Сулейман разгадал начало, и конец, и середину времен, и даже проходил сквозь время...
Так размышлял Кабир Аль-Фаррух в бессонную ночь в обществе своего преданного друга шейха Садека. Караван шелка, целый караван! Да есть ли надежда его получить, не сотворив никакого смятения ни в чьей душе? Что предлагает Садек? Кабиру не нужно знать, каким способом добыт караван: подкупом погонщиков, хитростью или разбоем...
Так не бывать ни одному, ни другому, ни третьему! Впору отказаться от этой безумной затеи, не втягивать людей в грешное дело. Значит, нужно считать предсказание жрецов огня несбыточным. Корабль Амертата – слишком большая иллюзия, а стоит ли иллюзия хотя бы одной жертвы? Но возможно ли остановить то, что уже начато? Не худшая ли это ошибка, не слабость ли это, недостойная рода Кабира?!
«...Как умолить богов оказать помощь? Я знаю мысли Садека: шейх не может изменить слову, но, удаляя меня от себя, он щадит мою чувствительность на тот случай, если прольется кровь. Благородный старик отдал себя моей воле. Но она для него – загадка, если не святотатство! Нет, Садек, я не могу подвергать тебя риску, которого ты не заслуживаешь...»
Вслух он так ответил Аль-Хараки:
– В твоих словах – живительный для меня источник, шейх. Ты знаешь, что может делать с человеком беспокойство. Мне тяжело признаться, что силы целителя не обладают желанным могуществом видеть будущее. Будь так, Садек, я мог бы испить само Время, чтобы избавить его от ошибок. Ты знаешь суфиев, они говорят о великом Мехди, который должен вернуться в конце времен и защитить мир. Но этот Мехди – последний из уцелевших имамов, потомков Мухаммеда... Ты видишь, даже пророки вынуждены бежать от зла мира, даже пророки не могут исцелить Время. Мы же можем приблизить наше настоящее к срокам Освобождения... Мы – владыки настоящего... Но даже в нем слишком много тайн и сил. Чтобы разгадать хоть одну, надо раскрыть еще несколько. Духи этих тайн стерегут наши страхи. Духи этих тайн, Садек, самые сильные. Путь, указанный тобой, не случаен, он подсказан тебе молитвой, не так ли? Ты молчишь... Да будет так: я немедленно отправлюсь в Хэзри к Абу Якубу и пиру Нимфалу.
Садек ибн Аль-Хараки как мог удачно скрыл от друга вздох облегчения. Сборы были недолгими. За время их стоянки лошади хорошо отдохнули, и только ветер мог спорить с ними на равных. Кабир, насколько возможно, облегчил вес хурджина , оставив только один мех с водой, крепкий сухой лаваш и мешочек с лечебными травами, да еще несколько малых фляжек, с которыми никогда не расставался, а в свойства их содержимого никого не посвящал. Садек еще раньше заметил, что именно с этими фляжечками их владелец связывает что-то особенное. Но воображение старого воина, привыкшего ценить в жизни вещи гораздо более прозаические, не уходило дальше эликсиров, пригодных для особенно тяжких увечий и болезней. Ведь все равно, что бы ни говорили, подлинного благоговения мог стоить только украшенный молниями-яхонтами Зульфикар – вместитель бесстрашия и славы, само обладание которым делает тебя неуязвимым в пяти мирах!

***
Белый всадник покинул стоянку у Кухе-Сарха на рассвете. Солнечный дождь, еще не окрепший на первых днях весны, обещал подольше задержаться на склонах гор и смыть остатки того печального пепельного савана, что покрывал редкие куртины низкорослого фисташкового леса. Дорога вскоре сама отыскала всадника и повела его дикими степными фарсангами к песчаным отмелям пустыни, как оперение ведет стрелу в ровном полете.
Несколько раз отпускал всадник поводья и давал лошади отдых, а после с прежней неукротимой силой скакал через сухие русла, каменные гребни и красные солончаки. Наконец, когда солнечный паланкин взобрался на спину Великана-дыхания, и возничий сменил коней светозарных на волов величественного убывающего сияния, погнав их по скату Небесного Лука на запад, и достиг всадник устья Деште-Кевира, – случилось тут невероятное...
Ловкий всадник, медленно скользивший краем невысокого обрыва, искавший, должно быть, подходящее место для спуска к мертвенному дастархану песков, остановился, скинул плащ на круп лошади, извлек из походной сумки фляжку черного стекла, перевитую серебряным ювелирным узором, вытащил пробку и аккуратно плеснул себе в горсть не воды и не бальзама, а настоящего текучего огня...
Огонь тот был изумрудного цвета, и всадник быстро отер им свое лицо – оно в тот же миг вспыхнуло и словно преобразилось... Открытую же им флягу с остатками странного вещества всадник бросил с обрыва. Фляга, тяжело ударившись, треснула, и вытек ее огонь на песок...
«Велик Аллах, велик Аллах!» –- воскликнул бы богобоязненный, увидав представшее перед его глазами зрелище...
Заколыхались спящие пески, вздрогнули, как вздрагивает горб верблюда, очнувшегося от боли от укуса фаланги или от присутствия шайтана, пробравшегося в нежный мягкий горб на ночлег (рассказывают люди, что известны такие проделки нечистых!)... Но не было рядом богобоязненных...
Так пришли пески в движение, кажется, до самого горизонта, и там, на краю видимой части этого пространства, завязался вдруг огромный стебель смерча... С огромной скоростью стал он приближаться к бесстрашному всаднику... Вскоре заметил бы богобоязненный, что смерч этот вовсе не смерч, ибо того же он цвета, что и огонь во фляге, – изумрудного, и вьются за ним космы и перья диковинные, и имеет тот смерч глаза, горящие ярче двух лун, и всю одежду зеленую, как сад Ирема. Не переставал бы богобоязненный твердить «Аллах Акбар», увидев, как крепко, но бережно подхватил тот дух огромными ручищами всадника и лошадь его. Когда же взвились они от земли в страшном вращении, сказал воплощенный голосом, подобным ветру свистящему:
– Я, Хизр, нареченный бессмертным, вверен тебе мыслью Армаити. Что хотел ты, владеющий силой, а значит, и мной?
– Ты не спрашиваешь, от кого моя сила?
– Я знаю, от кого. Мы посвящены. Мы помогаем вашей касте. Слушаю тебя, Кабир ибн Али Аль-Фаррух...
[...]

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru


ФРАГМЕНТ РОМАНА "ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ"
gelespa
КНИГА ВТОРАЯ

«...Однако именами героев, святых, полубогов и пророков не исчерпывается список членов нашего ордена. Кто наш Великий Магистр — это еще нужно выяснить, ибо, подобно отпрыскам благородных родов древности, мы находим истоки нашего ордена ни много ни мало как среди самых великих богов...»
Герман Мелвилл
«Моби Дик, или Белый кит»
глава 82.

***
– Кингсли, когда у нас бьют четырехчасовые склянки?1*
– Когда прокричит Неприкосновенный петух, сэр.
– А когда кричит Неприкосновенный?
– Не знаю, в чем здесь дело, сэр, но Неприкосновенный кричит через каждые четыре часа.
– Черт возьми, как мы идем, Кингсли?
– При таком ветре не более трех узлов в час, сэр.
– Стало быть, восход солнца...
– С поправкой на Гринвич, в этих широтах... примерно через три часа пятьдесят три минуты, если быть точным.
– Прекрасно, Кингсли. А кто у нас первым слышит петуха?
– Вахтенный.
– А точнее?
– Эрик Гувер, сэр, я сам назначил его.
– Гувер отличный моряк, Кингсли.
– Лучше не бывает.
– Тогда слушай меня внимательно, Джон, и ничему не удивляйся... Ты сейчас закроешь меня в каюте... Вот ключи. Затем ты отправишь Гувера спать и сам станешь на мостик. Слушай дальше, Джон... Как только твое полусонное сознание встрепенется от крика Неприкосновенного, ты не будешь бить в колокол, а закрепишь штурвал и спустишься ко мне. Открывай дверь и входи. Ничего не бойся... Ты увидишь на столе девять догорающих свечей, кубок рома для себя и еще карты морей... На одной из них ты найдешь место, обозначенное кружком, запомни его. Теперь главное: человека, которого ты увидишь в моей постели, зовут Себастьян. Ты поразишься нашему физическому сходству, но не страшись... Разбуди его, успокой и сообщи, что сэр Кристофер ему все сообщает в письме. Передай ему вот эти тетради и попроси, чтобы он прочел мои последние записи. Запомни, Кингсли, ты должен сделать все, чтобы команда ничего не подозревала. Обучай его морскому делу, языку и всем нашим повадкам. Объяви матросам, что капитан заболел лихорадкой и передал на время командование тебе... Пусть пройдет неделя, пока новый капитан освоится, потом ты поступишь в его распоряжение. Имей в виду, я не шучу, Кингсли! Ты единственный, кому я вполне доверяю. Но запомни вот еще что: если ты усомнишься или, хуже того, попытаешься рассказать морякам об этой замене, то тебе, во-первых, просто не поверят, а если поверят – я об этом узнаю тотчас, и тогда, во-вторых, – тебе несдобровать, мой славный помощник! Лучше продолжай пользоваться моим доверием, которое,
клянусь, куда как лучше тебе отзовется, чем измена или попытка учинить бунт. Ты понял меня? Что скажешь?
– Сэр, во имя всего святого! Я знаю вас уже несколько месяцев и ко многому привык, но... нет!.. это самое странное приказание, которое я когда-либо слышал в своей жизни. Разрази меня гром, сэр... мы нормальные люди, и вы обещали нам то, что мы имеем, – свободу... но этот человек... то есть, не понимаю, откуда он возьмется, и где будете при этом вы, сэр?!
– Я думаю, Кингсли, этот вопрос мы не будем обсуждать, чтобы тебя не постигло расстройство рассудка... Считай, что я и сэр Себастьян – один человек. Да, и последнее... в отношении странных приказов... Думаю, что тебе их придется исполнять еще очень долго.
1821 год. Атлантика
33° с.ш. и 51° з.д.
Судно «Колесница».

***
Из письма прокурора графства Ланкашир сэра Квентина Мутли лорду Чарльзу Кэмпбелу, королевскому прокурору, октября девятнадцатого, одна тысяча восемьсот двадцать пятого года:
«...Сообразуясь переданному мне высочайшему распоряжению по дорасследованию дела бывшего капитана брига «Колесница», принадлежащего ливерпульскому торговому дому, Кристофера Мак Несса, уроженца Моналиа, что в Северной Шотландии, 1793 года рождения, обвиненного в разграблении частной собственности торгового дома, а также в действиях, направленных против Соединенного Королевства, классифицированных как пиратство и подрыв власти его величества короля Георга IV, по официальному следствию, проводившемуся мною ровно четырнадцать месяцев назад, доказанной вине и приговорении Кристофера Мак Несса к каторжным работам на срок десять лет, сообщаю следующее: 17 апреля сего года, отбыв немногим более года на каторжных работах оловянного рудника близ Билхау, заключенный Кристофер Мак Несс бежал из-под стражи. Меры, принятые к его розыску, до настоящего времени безрезультатны. На мой запрос относительно нахождения родственников бежавшего, а также интересовавших Вас сведений о происхождении клана Нессов, их связи с какими бы то ни было религиозными сектами шотландских хайлендеров, муниципальный регистратор Эдинбурга сэр Лесли Шилтон вразумительного ответа дать не смог, о чем я, милорд, бесконечно сожалению.
Не могу в связи с этим не высказать того беспокойства, что в нашей поистине великой державе, сумевшей открыть для себя многие горизонты обновляющегося могущества, из ряда вон плохо поставлена работа сыскной службы. Средства, выделяемые на это казной, явно недостаточны. По Британии, милорд, в разных ее уголках гуляет на свободе до пяти тысяч беглых преступников и воров всех мастей. Случай с Мак Нессом лишь один из характерных примеров, и далеко не худший, потому что мне известно: на роль закоренелого грабителя этот человек не претендовал.
С самого начала в деле фигурировало множество странных обстоятельств. Достаточно упомянуть хотя бы то, что капитан Мак Несс до последнего дня вел судовой журнал, что, согласитесь, не вполне типично для джентльмена удачи. Я читал также записи его личных дневников и не могу утверждать, что целью Мак Несса были всякого рода присвоения и нажива... Джон Валенхаун, проходивший по делу основным свидетелем и истцом от ливерпульского торгового дома, кстати, он же его и совладелец, так вот, сэр Валенхаун был, по его словам, насильно высажен Мак Нессом с борта «Колесницы» и оставлен на произвол судьбы у берегов Канарских островов, где вскоре его подобрал английский военный корвет «Бристоль». Рассказ сэра Джона был зафиксирован младшим помощником капитана корвета Френсисом Палмером, и далее в судебном разбирательстве сей документ представляется как отчет пострадавшего. Там говорится, что за несколько дней до «свержения власти» и высадки законного владельца Кристофер Мак Несс склонял команду к предательству и объявил корабль личной собственностью... После этого о судьбе «Колесницы» ничего не было известно.
В течение трех лет бриг, заочно объявленный пиратским и занесенный в «черные списки» британского флота, странствовал по морям. О местах и широтах его пребывания могут свидетельствовать только дневники самого Мак Несса. Однако суд присяжных наотрез отказался признать этот документ в качестве объективного доказательства, смягчающего вину преступного экипажа, так как сами дневники более напоминают литературные произведения и полны, по общей убежденности, самого нелепого вымысла.
К большому огорчению, милорд, я не имею возможности выслать вам эти записи ввиду их внезапного исчезновения из хранилищ здания суда. Поверьте, мне как человеку, достаточно сведущему в юриспруденции и следственной практике, этот довольно странный случай все же не представляется результатом какого-то злого умысла, особенно, если учесть, что в хранилищах суда имеются документы гораздо большей обличительной ценности. Пренебрегая судом государства, помянутые преступники все же не избавляются от Суда высшего... Все в руках Господних!
На этом, милорд, я, с Вашего разрешения, закончу свое письмо и выражу надежду, что назначенный Вами на мое место кандидат сумеет справиться со своими законными обязанностями самым преданным образом. Рапорт, а также прошение о моей отставке переданы Вам во втором конверте.
С величайшим почтением,
Квентин Говард Мутли,
англичанин...»

***
«...Себастьян, я знаю, какие чувства ты сейчас испытываешь. Прости, но у меня не было другого выбора, кроме как похитить тебя... и, может быть, так оправдаться перед всеми Нессами. Поверь, я ничего не испытываю сейчас, кроме братских чувств, кроме того, что я, Кристофер, – возгордившийся осколок, которому подошло время расплачиваться за то, что не удержал в себе зеркала нашего единства... Молчи, брат, я уже вижу твое насупленное лицо, твои сведенные брови... Но тебе, как и мне, придется все переосмыслить.
Вы не проклинали меня, я знаю, но прошло уже одиннадцать лет после моего бегства. О, Басти, если бы ты знал, какие чувства одолевают мое сердце при мысли о Доме! Все теперь так далеко, все так далеко было от меня эти годы. Моя молитва за вас стала моей мукой, моей нераскаявшейся гордостью, моим Светом... Я и представить себе никогда не мог, что нам предстоит такая встреча, Басти!
Раскол Нессов означал нечто более страшное по сравнению с теми испытаниями, какие доводилось переживать нашему клану. Тот мир, с которым обручился я спустя семь лет моего отступничества, поначалу казался мне лишь слепком родового безумия, фантомом, болезненным сном с бесконечно навязчивым продолжением... Я видел во сне, как пожар объял наши стены; как огненный «призрак», посаженный на цепь в подземном алтаре замка, однажды вырвался и смеющимся живым факелом подстерегал каждого из вас у дверей... Я видел отца, выбросившегося из окна, и нашу мать с мертвенно-бледным лицом... Проклятые сны! Кто же так мучил меня, Басти? Море не отнимало у меня эти кошмары. Чужие земли, чужие религии – ничто не могло отогнать от меня этот нагнетаемый мрак...
Я хотел «заморозить» его вблизи полярных широт, но льды расступались передо мной... Когда обледеневшая корма крошилась, как сухой ржаной хлеб, я вздрагивал как-то внутренне и необъяснимо, и, следуя моему движению, осыпались ледяные доспехи, а старый капитан Морт крестился, и пьяные обмороженные моряки падали на колени... Мне казалось, все эти сказки и поверья в дьяволовы силы сошлись, чтобы незримо аплодировать мне и возвещать триумф... Ложь! Льды и снега оказались бессильны, а люди оказались всего глупее, когда, сами того не ведая, были наиболее близки к просветлению! Но кто может рассказать об этом?
То, что происходило со мной, следовало бы назвать Адом... Но разве так называют небо, когда каждая звезда целует тебя в раскрытое темя?!
Я оплакивал свою живую кончину, Басти... Все утешения, придуманные глупцами для глупцов, все наркотические дурманы, все притоны прошумели над моей головой, как влажные осенние ветры над вересковыми полями Шотландии. Никто не помогал мне, Басти, никто... Но родовая память слишком сильна для того, чтобы навсегда утратить связь, поддерживаемую веками!
Я понял, что Нессам в моем лице брошен вызов. Незримый уже пробрался в крепость по имени «сознание Кристофера»... Тогда я стал искать Ключи от моих внутренних дверей...
Каждый день мне удавалось продвинуться лишь на шаг, на полшага... Пришел момент, когда я уже стал различать голоса и мог улавливать отдельными вспышками контуры мира, который овладевал мной... В конце концов годы моей настойчивости и терпения увенчались успехом: я нашел Дверь. Видения обрели устойчивость. Теперь я мог по желанию переноситься в эту открытую мной реальность, но еще не было воли, чтобы воздействовать на нее, изменять в ней хоть что-нибудь. Желание толкнуть и разнести в «щепы» злосчастную Дверь захватило меня. Я все-таки был Нессом – одним из вас. Силы и воля вливались в нас в те самые моменты, когда удавалось настроить мысли тем, что ты не один, что у тебя есть продолжение в прошлом и в настоящем... Так мне однажды удалось войти в нашу библиотеку и взять несколько книг, точнее, скопировать их астральным зрением... Наверное, при других обстоятельствах я расценил бы такие действия как воровство, но мне нужна была помощь. Конечно, никто из вас не мог знать о моих новых возможностях, а я стал пользоваться ими все чаще...
В то время я уже служил помощником капитана на шхуне «Руно Альбиона». Мы плавали в Новый Свет и понемногу торговали с испанцами: продавали им шерсть, сукно и вообще все английское. Морская жизнь по-своему закалила меня, обветрила, научила драться, когда невозможно было действовать по-другому. Но она же стала для меня чем-то внешне фасадным, с чем ты миришься в силу хорошо исполняемой привычки. Я завоевал себе неплохую репутацию среди торговцев, и мы подписали договор, по которому я должен был в течение пяти лет перевозить грузы на корабле ливерпульского торгового дома. Это был совершенно новый двухмачтовый бриг, к тому же прекрасно оснащенный.
Я набрал экипаж и отправился в первое самостоятельное плаванье к берегам Южной Африки. Вскорости я понял, что оказался замешанным в какой-то очень крупной торговой авантюре. Один из совладельцев торгового дома, бывший со мной в этом плаванье, Джон Валенхаун, на полдороге сообщил, что судно не должно заходить в Порт-Элизабет, а стать на рейд у берегов Мавритании и дожидаться прихода перекупщиков-испанцев. Валенхаун надеялся получить от них троекратную прибыль. Так и произошло...
Испанцы благополучно переправили в свои трюмы все товары, но Валенхаун на этом не остановился. Он имел намеренье в течение выигранного месяца времени использовать «Колесницу» для местной работорговли... Я отказался выполнять эти его требования и объявил матросам, что мы возвращаемся в Англию. В конце концов ему пришлось уступить мне из опасения потерять контрабандные грузы, которые он обменял у испанцев.
Наверное, я честный идиот, Басти, но мне все это было не по душе. На обратном пути Валенхаун попытался учинить свой «законный» бунт. Мой второй помощник и еще несколько человек из команды поддержали его. Им удалось разоружить меня и тех, кто стоял на моей стороне. Однако судьба распорядилась иначе... По дороге нас догнал один из кораблей тех самых перекупщиков, с которыми так мило якшался сэр Джон. Они напали на нас. Валенхауну пришлось вернуть оружие. Мы отбились от наглецов, потеряв в стычке пятерых... И все же конфликт с Валенхауном не имел нормального разрешения. Мне хотелось покончить с этим змеиным клубком причин и следствий... Недалеко от Канарских островов я высадил Валенхауна на вельбот с тремя матросами. Им дали запас провизии и воды. Какова судьба этих людей, мне доныне совершенно не известно, но с того момента я избавлялся от какой бы то ни было опеки. И все-таки положение мое было достаточно двусмысленное: возвращаться в Англию без юридического владельца не представлялось возможным.
Денег у меня не было, поэтому я сообщил экипажу, что он вправе разделить все контрабандные грузы между собой, считая их своей оплатой за рейс. В тот же день я объявил «Колесницу» вольным кораблем. Надеясь, что поступаю честно, я предложил матросам выбор: или продолжать плаванье со мной, или же сойти в одном из ближайших портов наших колоний и оттуда добираться в Британию.
Теперь, Басти, ты знаешь тот фасад событий, который привел меня к моему настоящему. Не правда ли, он не так страшен, хотя ты и не можешь судить о нем с достаточной ясностью.
Послушай же мои последние слова, брат, – надеюсь, они убедят тебя не отказываться от того, во что я втянул тебя...
Сознание мое болезненно раздваивается. Я держусь из последних сил, но кошмары терзают меня каждую ночь, каждую ночь я словно бы переживаю собственную смерть...
Третьего дня ко мне явился Посланник... Он назвал мне имя того, кто бросает нам вызов. Поверишь ли? Не кто иной, как астральный карлик и шестнадцатый принц династии Балора – фомор Сид Кэлгар... В случае моего отказа явиться к нему без промедления он пригрозил сделать меня палачом моих же людей и уничтожить «Колесницу»...
Ключи у меня есть. Я знаю, где Дверь. И я ухожу...
Единственный мостик, который будет связывать меня с миром Земли, единственная позиция для отступления – мой корабль. Пока он существует, ты сможешь забрать меня живого или мертвого.
Запомни координаты, которые я обозначил на карте: 33° с.ш. и 51° з.д.
Это Дверь... Прощай. Твой Кристофер».

***
Я должен был бы сейчас хорошенько вспомнить всю историю моего брата Кристофера, но мы разлучились так давно... Он и тогда, в годы нашего детства и юности, многим казался вероотступником, бунтарем... Его бесило наше абсолютное физическое сходство. Если воспитательница выряжала нас в одинаковые платья, он непременно делал все, чтобы вскорости его наряд изорвался, пришел в полную негодность. Со мной он отказывался играть в том случае, если я не признавал его старшим в игре. Равные права на что-либо он не признавал вовсе или скрыто игнорировал. Но при всем при том Кристофер не обладал ревнивостью, которая столь присуща спесивым и самодовольным чадам, когда им хочется пользоваться всеми знаками любви и расположения своих родителей, создавая видимость почитания. Здесь он готов был уступить эту роль кому угодно. К счастью, самовлюбленностью в таком роде ни я, ни наша младшая сестра не страдали.
С двенадцати лет мы с Кристофером стали посещать библиотеку замка, и отец поведал нам о начальном круге посвящения Нессов... То были самые яркие впечатления, которые проникали в наши незрелые умы и души. Мы узнали, что Нессы живут не только в Шотландии, что часть их также расселилась в Европе, есть они в Новом Свете и даже в дикой нравами Азии; узнали, что наш отец – один из девяти магов-хранителей, и нам предстоят удивительные судьбы...
Я смею подозревать, что Кристофер в полной мере пережил в годы своего взросления только одну драму – неверия. Именно оно явилось причиной разлада, постигшего нас...
Я пишу эти строки с поля битвы, поля столь обширного... Его не измерить милями океана – оно всюду! Каждый момент можно ожидать неизвестного. Дверей, о которых говорил брат, не одна и даже не несколько, а десятки и сотни... Я принял эстафету Кристофера, превратив «Колесницу» в наш плавучий бастион...
Подписано: Себастьян Мак Несс,
28 мая 1821 года.

***
Джентльмены, если вы хотя бы однажды совершали достаточно продолжительное плаванье, если вам доводилось стоять на палубе хорошо просмоленного барка плечом к плечу с людьми, которые одновременно все и каждый в отдельности вам адвокат и судья, нянька и собутыльник, товарищ по стихии и, неровен час, тот, кто завтра будет отпевать вашу душу, коей прежде был смотрителем, а теперь принял на себя священный сан отпускать грехи и благословлять... Так вот, если вы такой человек, то вы, конечно, знаете один из неписаных законов: осмелившийся отдаться на волю волн не может требовать от своей судьбы большего, чем она в состоянии дать. Закон этот действует и на суше, но там человек сумел значительно отгородиться от внешних влияний или, по крайней мере, научился не замечать своей природной зависимости от вихрей земных, каковые есть Чистые Сны нашей матушки-планеты...
«Корабли» суши слишком медленно «вяжут» свои узлы, и если за бортом вашего суденышка под черепичной крышей снег и метель, то плаванье все равно продолжается. Но вместо того, чтобы выскакивать на палубу, лезть на ванты и править кливера, – вы подбрасываете в печь два-три сосновых поленца, да потеплей кутаете ноги в пледы. Если вы даже хороший капитан своего жилища, вам вовсе не обязательно нести вахту бессонницы, тем более тратить время на какие-то вычисления! У вас не бывает невосполнимых запасов. На все имеется долгосрочный кредит. Мир таких же суденышек, как и ваше, – рядом. И пока он рядом, вы не погибнете, вас не отштормит на десятки миль от намеченного курса и не бросит на рифы у незнакомого острова. Но я знаю, что у вас тоже есть свои рифы...
К чести земных Снов замечу, что они справедливы для всех «морей». Значит, и законы, явствующие из этих снов, – суть один свод. Но соль морская отличается от земной, потому что она горчит. Может, поэтому мы берем с собой в плаванье запас той соли, к которой привыкли? Не странно ли, джентльмены? Поистине, все странно лишь в той мере, в какой мы соотносим явления. Каждое в абсолюте не представляет из себя никакой странности, но дороги романтизма в Абсолюте никогда не пролягут так, как они проложены в пограничных мирах.
Море – такой мир. Сны же Земные в их морской ипостаси – это пограничные сны. Сны людей, отданных на волю волн, порой причудливы, их объяснение требует несколько иной мудрости, если угодно – иных знаний...
Теперь, после многих вступлений, джентльмены, я приведу вас на «Колесницу», где, может быть, и нам посчастливится увидеть и разгадать свой пограничный сон...
Эрик Гувер, моряк от Бога, крепкий и смышленый, как вся добрая Англия, или даже лучше, чем добрая Англия, потому что неизвестно, как бы себя вела Англия на месте Эрика Гувера в его положении «совы» в ту ночь, когда реальность иная оказалась так близко с реальностью здешней. Возможно, что добрая Англия просто бы проспала всю свою вахту, закрепив колесо штурвала на строго выбранный галс и... таким образом, госпожа Англия сыграла бы роль весьма пассивной мышеловки с кусочком сыра, но уж никак не совы — желтоглазой ведьмы смолистых крон!
Природное уважение к своему ремеслу, безукоризненная стойкость во всем отшлифовали душу Эрика Гувера, придав ей если не форму, то существенное содержание линзы. Утверждай вы, что содержанием линзы является одно только «преувеличение», – вы в чем-то не ошибетесь, но мы – естествоиспытатели воображения – почитаем достоинством линзы наличие фокусной точки, благодаря которой лучи входящие соединяются и в конечном итоге преподносят нам то, за что обычные чувства совершенно не ручаются...
Так, мы бы не могли сейчас ручаться, что именно в эту вахту ветер был особенно свеж, океан особенно тих, лунный свет особенно мягок, а скрип «Колесницы», от шпангоутов до верхушек фок-мачты, особенно вкрадчив... Колыбели ночных фонарей на баке, в которые еще час назад Гувер собственноручно подлил порцию масла, горели славно и ни в чем не нуждались, разве что – в стороннем наблюдателе. Им же и был сам Эрик Гувер, любимец и первый воспитанник Джона Кингсли, старпома.
Вахтенный докуривал уже вторую «долгоиграющую» трубку, когда совершенно явственно услышал отдаленный очень странный звук. Гувер насторожился, вытащил трубку изо рта и отвернул ухо безымянным пальцем свободной руки в том направлении, откуда раздавалось это непонятное... Линза души испытанного моряка повернулась туда же. Звук повторился, на сей раз более отчетливо. Но когда здравый смысл вычитал точную графу сравнения – холодный ледяной шарик скользнул по спине Гувера, напомнив ему о смутном количестве позвонков, имевших место в собственном рослом скелете... Моряк мог поручиться, что звук этот – не что иное, как резвое конское ржание... Именно резвое, именно конское... И где? Да, по меньшей мере, в трехстах милях от ближайшей земли, населенной лошадьми!
Очевидно, что землей этой могла быть только Южная Америка, точнее, северо-восточное побережье Венесуэлы, куда, по расчетам, они могли прийти дней через восемь-десять, да и то при попутном ветре...
Крепкие нервы Эрика Гувера, великолепно отстроенные для тонкой игры (о чем он, конечно, не подозревал, предпочитая ей смену хорошо заученных аккордов на трех-четырех ладах фантазии), так вот, эти самые нервы, идеально подвешенные в идеальном теле, могли поручиться, что состав пространства, столь обильного за бортом, – совсем не тот, что был, например, еще днем, когда Эрик спал в своем гамаке. И еще... Нервы могли поклясться, что голова их обладателя слегка закружилась... Моряк чертыхнулся, втянул в легкие столько дыма, сколько мог, выпустил сизое облачко, снова повторил затяжку и, схватившись за штурвал с демонстрацией такой надежности в руках, какая нужна лишь при самых мощных шквалах стихии, стал ожидать событий.
Конское ржание повторилось еще трижды, и раз от раза душевная линза моряка усиливала восприятие полной нереальности происходящего, но вдруг увидел претерпевший несдающийся Эрик примерно в семистах ярдах от судна медленно усиливающееся свечением пятно в океане... Круглое, как глаз совы, пятно это в диаметре своем могло заключить не менее, чем добрый фрегат...
Нет, так не мог ложиться лунный свет – лунный свет растекался тончайшей масляной пленкой, подернутой бликами и рябью волнения; нет, то был фосфоресцирующий луч, уткнувшийся в поверхность вод из глубины, а над самой поверхностью свет клубился сизовато-голубой дымкой... И вот по «дороге» этого луча нечто всплывало, стремительно неслось, чтобы явить себя!
Вахтенный уперся ногами в палубу, схватившись за нижние рукояти штурвала, хотел с разворота дать резкий отход влево, надеясь, что ветер повернет судно по килю, но – боги! – вся сила, вложенная в эту команду непроизвольного страха, обернулась сломанными рукоятями. Штурвал стоял мертво, точно прибитый гвоздями!.. С воплями не то удивления, не то проклятия Гувер повалился на палубу. Быстро вскочил с намерением бить в корабельный колокол и будить всех... Нечто или некто удерживал его от этих действий... Нечто или некто было тем, что вот уже с явностью восставало из волн...
Первой показалась голова в странном шлеме с навершием в виде сростков огромных роговидных кораллов, затем плечи, затем... В нескольких десятках футов от этой сверкающей стати всплыла еще одна голова, на сей раз животного... Распахнутые ноздри... Глаза – красные угли... Грива... Раздвоенная грива, захлестнувшая чуть ли не всего всадника с боков... Лошадь! Лошадь! Но какая! Лошадь-сфинкс. Чистой голубизны тело ее, перевитое сталью мышц, гибких и тонких, казалось, сплошь инкрустировано ими, как чешуей. А может, и была то в самом деле чешуя – мозаика вечной морской силы!.. Пурпурные рогатые ракуши, свитые в спирали, закрывали ее женские груди, как панцири, но чудились бивнями, могущими снести любое препятствие...
Гувера обдало волной ужаса и оцепенения. Ему доводилось видеть миражи, возникавшие в океане при полном мертвом штиле, но эти видения рождались днем в безоблачную погоду, когда видимость достигала много миль. Изваяние, в телесное форме которого соединилось и земное, и химерическое, никакого отношения к миражам не имело. От него веяло надмирностью.
Светящаяся лошадь-сфинкс и ее всадник достигали, должно быть, высоты двухпалубного корвета, и хоть вода стекала с них сплошным белым сарафаном, океан в месте их подъема оставался спокойным. Когда ноги животного окончательно освободились и стали видны голени, всадник пришпорил своего голубого сфинкса. Лошадь сначала осадила назад, издав короткое ржание, но уже через секунду скакнула вперед и понеслась наперерез «Колеснице». Залпы брызг высекались из-под копыт, и так чудесно слит был ее галоп, будто кто-то поджег дорожку разрывного пороха...
Душевная линза Эрика Гувера замутнелась. Никогда он еще не испытывал такой крайней степени беспомощности, прикованный к месту, единственный волей Бога очевидец готов был заплакать от того, что ни воля его собственная, ни тело больше не принадлежали ему – они принадлежали этому гипнотическому пространству, этому рыцарю-демону, будь он таковой! Вахтенный с холодным содроганием подумал, что именно сейчас вся команда «Колесницы» спит как никогда крепко, что ее не поднять, даже если выстрелить всеми восьмью пушками, имевшимися на корабле.
Ужас близящегося столкновения нарастал. Все четыре ноги лошади-сфинкса взбивали позади нее мощный водяной шельф, который, кажется, и не собирался опадать, а напротив – стелился над океаном бело-лунным рукавом туннеля. Подводный свет пятна, из которого всплыл всадник, теперь весь перешел в этот туннель. Голубая сталь чешуйчатых мышц, протуберанцы гривы, латы всадника, гул воды, свет, ржание – все слилось в едином движении некой лавины... Расстояние сократилось уже до двухсот ярдов... трехсот футов... ближе... еще ближе... о Господи, но что это?! Гувер зажмурился, «Колесница» качнулась, а громадное тело морского сфинкса с его наездником взвилось в воздух, перелетая корабль, как барьер на скачках...
В единый момент с этим Гувер успел разглядеть неестественно светящееся лицо всадника, и крик удивления продавил легкие моряка, точно они были полны воды... Капитан Мак Несс! Сэр Кристофер!!!
Внимание рыцаря было поглощено сложным маневром или трюком, который он собирался исполнить: в правой руке его сверкнула мощная дуга арбалета... Уже в полете, прицелясь от бедра, он нажал на спусковой крючок. Стрела размером с шест плотогона с оглушительным визгом вырвалась и вонзилась в палубу бака. «Ю-хей-г-о-о!» – раздался победный клич меткого стрелка, и тишина надела свой цепкий обруч на нежное в трепете его сердце океана.
[...]

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru


Ссылка
gelespa
В 2004 году вышел ограниченным тиражом мой роман "Фантазии об утраченном, или Девять сфер пробуждения". Все главы (книги) романа написаны в несхожих стилистических манерах и являются блоками разных литературных «портретов», к примеру: 2-я книга – это «псевдопиратский роман», 3-я – вариация на тему «Сказок 1001 ночи», 4-я – эпос в духе индийской «Махабхараты», 5-я – космическая притча, 6-я – фэнтези, 7-я – мифо-эротическая элегия, 8-я – философская сказка, 9-ю можно назвать гротесковой антиутопией.
Сейчас он существует в электронном виде и доступен пользователям айфонов и читалки КС Folio. Скачать читалку с романом можно по этой ссылке: https://itunes.apple.com/ru/app/kc-folio-citalka-s...vnym/id895549206?l=en&mt=8

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru